Седьмая встреча
Шрифт:
Горм поблагодарил. У него не было оснований возражать.
Мир Гюнн ограничивался мостиком и офицерской кают-компанией. Горм изредка видел ее, когда сменялся и приносил на мостик кофе. При встречах они держались строго официально.
Буббен с глазу на глаз поддразнивал Горма, но Горм знал, что тот за него горой стоит.
— Учитель математики — веская причина, чтобы поддерживать в нем жизнь, — говорил Буббен.
Во всяком случае, Горм больше не замечал по своему адресу ничего, кроме разве редкой
Он налил Мальчишке воды, потом оделся и вышел в кают-компанию. Там уже пахло тушеной бараниной. Приготовить ее при такой волне был подвиг.
Но настроение тут было явно неважное. Горм помнил это по прошлому Рождеству, проведенному им в море. Взрослые мужчины превращались в маленьких мальчиков. Тоска по дому разглаживала их суровые черты и смягчала взгляд.
В четыре часа он вышел на палубу, где никого не было, чтобы укрепить ослабевший такелаж и приглядеть, чтобы все в порядке. Море было неспокойное, ветер усилился. Горм крепко держался за все, за что можно было ухватиться с подветренной стороны, и высматривал, не смыло ли кого-нибудь волной за борт. Он не раз слышал о людях, которых нахлынувшая волна смывала за борт, и ему это не улыбалось.
Соленая вода не успевала высохнуть на лице, как новая полна была уже на подходе. Горм стоял на корме — он только закрепил последнюю снасть, — когда с мостика раздался свист. Неужели это ему?
Он с трудом поднялся наверх. Гюнн высунула голову из радиорубки:
— Тебя ждет капитан в своей каюте.
— Сейчас? В этой робе? Мне надо переодеться.
— Можешь повесить робу у меня. — Гюнн выглядела как-то подозрительно.
Тоже тоскует по дому, потому что сегодня Рождество. Но я в любом случае увижу ее в салоне в шесть часов, подумал он и прошел прямо к капитанской каюте.
Увидев лицо капитана и бумагу, которую он держал в руке, Горм сразу понял, что случилось что-то серьезное.
— Садись, пожалуйста! — сказал капитан.
Но Горм остался стоять, положив руки на спинку стула.
— Тебе телеграмма из дома. Я, разумеется, знаю ее содержание… Прочтешь сам или хочешь, чтобы прочитал я? Это грустное сообщение. Соберись с духом.
Горм протянул руку, и капитан отдал ему телеграмму. Слова мельтешили у него перед глазами. Не успел он разобрать их, они замельтешили снова. В ту же минуту судно съехало с волны. Море с воем поднялось перед ним. Горм не удержался и упал на стул.
«ОТЕЦ УМЕР УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ МАМА».
Капитан стоял, широко расставив ноги, он наполнил две рюмки и одну протянул Горму.
— Это лечит. Прими мои соболезнования, — сказал он, стараясь твердо держаться на ногах.
Горму ничего не оставалось — содержимое было готово выплеснуться на настил.
— Мы сделаем все, что нужно, — сказал капитан. — Только скажи. Хорошо, что скоро мы уже придем в порт. Думаю, ты спишешься с судна?
Горм взял телеграмму в туалет. Несколько раз прочитал ее, держась то за ручку на переборке, то за ручку двери. Одной ногой он уперся в унитаз, другой — в планку двери. Потом сдался и схватился за унитаз, зажав в руке бумагу.
Безжизненными губами перечитал текст, казалось, объявление о смерти отца он читает в старой газете, которую случайно увидел спустя полтора года. Потому что мать ничего не писала ему. Может быть, дома все считают, что смерть отца была логическим следствием отъезда Горма?
Горм старался, чтобы блевотина не попала мимо унитаза. Это было нелегко, но он приложил к этому все силы.
Вскоре в дверь уборной постучали, и Гюнн позвала его. Он открыл дверь и выбрался в коридор. Она повела его вверх по трапу, прямо в радиорубку.
Передатчик назывался «М. П. Педерсен», он был датского производства и занимал собой всю переборку. Когда Гюнн с Гормом бывали на берегу, она обычно говорила, что должна вернуться к «Педерсену» или к «Старому датчанину».
У другой переборки стоял письменный стол и два приемника, часы на переборке показывали время по Гринвичу. Горм пытался сосчитать, который час теперь в Норвегии, но не смог. Впрочем, теперь это было неважно, отец не будет в этом году читать на Рождество Евангелие.
Каждые полтора часа Рогаланд-Радио на коротких волнах передавало список судов. Гюнн однажды сказала ему об этом. И назвала позывной сигнал «Боневилле», когда требовалось что-то передать на судно. Итак, отец умер. Гюнн приняла сообщение о его смерти.
— Что это? — спросил Горм, показав на какой-то прибор.
— Автоматический сигнал тревоги. — Она с удивлением посмотрела на него.
— Теперь он уже мало поможет.
Она не ответила, только подвинула ему чашку кофе.
— Ты знала это раньше меня?
— Да.
— И ничего не сказала. Разве мы чужие?
— Таков порядок. Такое сообщает только капитан.
Он кивнул. Она присела на край стола и положила руку ему на плечо.
— Все равно я должна была сказать тебе об этом.
— Тут какая-то ошибка, — сказал Горм. — У нас в семье болеет только мама.
На иллюминаторах висели светлые занавески в цветочек и портьеры, которые бессильно махали Горму, когда судно проваливалось в яму между волнами.
— Ты предпочел бы, чтобы это была она? — тихо спросила Гюнн.
Он попытался понять смысл ее слов, но это было выше его сил. Он потрогал ключ Морзе и радиожурнал.
— Хочешь послать домой телеграмму? — помолчав, спросила она.