Седьмая встреча
Шрифт:
— Я так устаю в школе, целый день занимаясь с чужими детьми! — сказала она.
Он бросил на нее взгляд оскорбленного мужа.
— Ты устаешь не больше, чем я. Но если тебе так угодно… — Он надел рубашку, брюки, и через мгновение она услыхала, как хлопнула входная дверь.
Она увидела Уве только на другой день в школе. Он был бледен, и от него пахло перегаром. На большой перемене он помогал одной из молоденьких учительниц работать на стеклографе. Они долго оставались в подвале, где стоял аппарат.
Вернувшись вместе
Однажды утром ее вырвало, и она поняла, что беременна. Ну и ладно, подумала она, теперь хотя бы можно не предохраняться.
Несколько дней Уве был счастлив и нежен. И даже взялся вместо нее следить за порядком на школьном дворе на этой неделе, чтобы она побездельничала, как он выразился.
Неделю за неделей ее рвало, есть она совсем не могла. Уве, который успел уже стать в городке важной персоной, вечно куда-то спешил. У него было столько дел, что вечеров ему не хватало. Но поскольку Руфь сильно уставала и вынуждена была рано ложиться, чтобы у нее хватило сил работать на другой день, она не возражала — пусть уходит и занимается чем хочет.
Все началось с крика. Он разодрал ее на части. Голову. Тело. Крик Йоргена. Нет, это ее крик. Она падала вместе с ним. С горы на крышу. С крыши на берег. Йорген летел головой вниз. Они всё падали и падали.
Испуганная до смерти, Руфь упала на какую-то жестяную крышу. Она плакала. Негромко. Скорее, это было похоже на журчание непересохшего ручья. Далматинец кругами носился вокруг них. Нет, далматинец появился из нее с длинным, кровавым шнуром, тянувшимся за ним следом.
После семичасовых родов Руфь впервые увидела своего сына. Он был золотистый от желтухи с черными, мокрыми волосиками, приклеившимися к головке.
— С ним все в порядке? — всхлипнула она.
— Конечно, все замечательно, осталось только обработать пуповину, — успокоила ее акушерка.
Через два часа пришел Уве, он судил футбольные состязания. Улыбаясь во весь рот, он сказал, что цветы она получит завтра. Потом съел ее ужин — сама она есть не могла — бутерброд с джемом и свеклой и бутерброд с сыром. И помахал ей рукой уже из двери. Ему нужно домой, принять душ и обзвонить всех знакомых.
Теперь Руфи предстояло долго жить в сладковатом запахе, исходившем от нее и от ребенка. Она чувствовала его в больнице, потом он переместился за ней домой, словно кто-то нарочно окутал их этим запахом, чтобы показать, что она и ребенок — единое целое.
Тело стало чужим, но это случилось уже давно. Перед отъездом домой из больницы Руфь взвесилась на ржавых весах, стоявших в общей ванной комнате. С натяжкой можно было сказать, что она весит сорок шесть килограммов. Хуже было то, что из-за наложенных
Руфь пыталась запомнить, что надо будет сказать, если мать с Эмиссаром захотят навестить ее. Но ничего не получалось. Слова менялись в зависимости от настроения.
С большим трудом она кипятила все, что ребенку предстояло надеть или взять в рот, это она знала из книг. Когда мальчик спал, она тоже ложилась. Но ей редко удавалось заснуть, она лежала и ждала, когда Уве вернется домой.
Через несколько дней ее мысли, несмотря ни на что, прояснились. Тоска по городу, мольберту и беспечной грусти, какую она испытывала в своей комнате, была такой сильной, что Руфи казалось, будто у нее кто-то умер.
Отец Уве приехал, чтобы взглянуть на внука. Он прожил у них несколько дней, и за ним приходилось ухаживать. Он был вдовец.
У Руфи не хватало молока, и мальчик все время плакал. Отец Уве считал, что она сама в этом виновата:
— Какое молоко может быть у женщины, которая ничего не ест. Все очень просто. Нечего модничать, надо есть!
— Не говори глупостей, отец, Руфь ест столько, сколько может. Дело не в этом, — защищал ее Уве.
Этот разговор заходил всякий раз, как малыш начинал плакать, у Руфи не было слов в свою защиту. Но иногда у нее перед глазами вставало испорченное пальто матери, на котором они тащили ее домой после выкидыша. Хорошо хоть, что с нею самой такого не случилось.
Было холодное, темное утро, и они стояли, склонившись над ней. Говорили о ней, трогали ее, словно она уже умерла. Жар и холодный пот. На окне — иней. Пар.
Пришел местный врач, чтобы осмотреть ее. Он дал ей освобождение от работы, хотя нужды в этом не было — Руфь и так была освобождена на время кормления, но освободить ее от домашних обязанностей не мог никто.
Руфь охватила слабость, когда она увидела мать, появившуюся в дверях спальни. Ее даже пот прошиб. Она поняла, что Уве вызвал мать по телефону.
— Я могла бы приехать и раньше, если бы знала, что тебе нужна моя помощь, — тихо сказала мать и начала расчищать себе путь к детской кроватке.
Руфь не успела ей ответить. Мальчик заплакал, и мать взяла его на руки, разглядывая так, словно он был с другой планеты. Это подействовало на него так же, как когда-то действовало на Йоргена и Руфь. Он замолчал.
Не было ни упреков, которых боялась Руфь, ни разговоров о еде и грудном молоке. Мать перепеленала малыша, подогрела бутылочку с детским питанием и почти бесшумно прибралась в комнате. Заодно с детскими вещами выстирала тренировочный костюм Уве. Вручную. Стиральной машины у Руфи не было, потому что все деньги ушли на дорогую моторную лодку для Уве.