Седьмая встреча

Вассму Хербьёрг

Теперь он стыдился этого. Потому что вот она лежит, крепко прижавшись к нему. Такого раньше не бывало. Ведь она его сестра! Подумав о том, что Марианна его сестра, Горм мысленно увидел отвратительную рожу Хокона. Его отвратительные руки. Глаза. Голос, произносящий: «Капрал — мудак». Хокон лапал ее. Она прибежала сюда раздетая. Кто сорвал с нее одежду? Хокон? Или она сама? Неужели они сделали это? Может, в этом и была причина ее бегства? Нет, тогда бы она не убежала.

Решив, что Марианна ни в чем не виновата, Горм почувствовал, что снова может дышать. Правая рука у него затекла. Он осторожно высвободил ее и под

одеялом положил на талию Марианны. Она сжалась и уткнулась носом ему в ухо.

Некоторое время Горм делал вид, что спит. Марианна спала. Или не спала? Его охватила трепетная дрожь тайного ожидания. Он напрягал все силы, чтобы не двигаться, чтобы Марианна ничего не заметила.

Неожиданно он почувствовал на себе ее руку. Она чуть-чуть повернулась к нему и выпрямилась, и хотя ее лицо и верхняя часть туловища по-прежнему смотрели в другую сторону, она положила его руку себе между ногами. Совершенно случайно. Ведь она спала. Ее ляжки сомкнулись вокруг его ладони.

На Горма обрушилась снежная лавина. Он не смел вздохнуть. Спит она или нет? Через несколько минут он осторожно пошевелил пальцами. Не мог удержаться. И почувствовал запах соленых цветов.

Она опять притянула к себе его руку. Может, она спала и в то же время не спала? Хотела, чтобы они спрятались? Друг в друге.

Глава 6

Тетя Ада единственная из всех Нессетов решилась на столь неблагоразумный поступок, как пройти по воде.

Однажды в октябре Руфь сидела у бабушки и рассматривала альбом со старыми фотографиями. Увидев фотографию тети Ады, она осмелилась спросить:

— Тетя Ада прыгнула со скалы или с пристани?

— Этого никто не знает. — Бабушка вытерла лицо. — Ее нашли в воде, на ней был только один башмак. Второй так и пропал. Все это очень загадочно. Она просто ушла по воде.

На кухне воцарилась тишина. В окно Руфь увидела дядю Арона. Нетвердой походкой он шел к лодочным сараям. Руфь надеялась, что бабушка его не заметит.

— Ада была особенная, такая замкнутая, — грустно сказала бабушка.

Руфь поняла, что быть замкнутой опасно. Но она этого не «казала. Однажды она слышала, как тетя Рутта говорила, что Ада пошла по воде, потому что не могла получить того, кого хотела. Он был женат и жил на Материке. Беда Ады заключалась в том, что она носила ребенка от женатого человека. Эти слова не предназначались для ушей Руфи.

Бабушка о таком не говорила. Но тетя Рутта сказала, что бабушка вынула из стоявшей на буфете золоченой рамы картину, на которой был изображен Иисус Христос, успокаивающий шторм, и вставила туда портрет тети Ады. На этом портрете тетя Ада выглядела веселой и счастливой, и трудно было себе представить, что вскоре после этого она пошла по воде. Она была похожа и на Эмиссара, и на Йоргена. Темные курчавые волосы и большие глаза.

Эмиссар рассердился, что бабушка вынула Иисуса Христа ради Ады. Его-то душа в то время уже была спасена. Но бабушка сказала, что кровь гуще воды. И перечислила всех знакомых, у которых висели изображения Иисуса. Но была ли у кого-нибудь из них фотография Ады? Ни у кого! Поэтому она вставила Аду в раму рядом с дедушкой. „И это навсегда“, — сказала она.

— Ты сам оставил отца с матерью, — сказала бабушка Эмиссару, — и, следуя желанию Господа, настоял

на том, чтобы жить со своей женой выше по склону. Вот там, если хочешь, можешь хоть все стены увесить изображениями Христа. Ты счастливый человек, никто из твоих детей не утонул.

— Ада была такая же верующая, как Эмиссар? — спросила Руфь.

— Не знаю. Чужая душа потемки, — мрачно ответила бабушка.

— Бабушка, а твоя душа спасена или нет?

— Господь понимает меня, и мне этого достаточно. Помнится, мне в детстве хотелось стать миссионером. Но это потому, что мне ужасно хотелось путешествовать. А вот усердия, чтобы спасать других, у меня не было. По правде сказать, я всегда думала только о себе и своих детях. Наверно, я привыкла считать, что мой Бог всегда со мной. Так легче жить. А что все грехи и позор, выпавшие на мою долю, я должна нести сама.

— А какие у тебя были грехи?

— Да разные. Я ведь всего лишь слабая, темная женщина. И мне случалось думать о людях плохо. Даже о своих родных.

— И обо мне ты тоже плохо думаешь?

— Да уж не без того. У тебя такие длинные уши…

— И нос тоже.

— С носом у тебя все в порядке. Но ты ужасно упрямая. По-моему, ты перешагнешь через собственный труп, если тебе это взбредет в голову. И от кого только у тебя это упрямство?

Бабушка взяла понюшку табака. Об этом никто не должен знать, говорила она. Женщине не пристало нюхать табак. Её темные глаза при этом превращались в две узкие щёлки. На темном лице выделялся орлиный нос. Бабушка всегда выглядела будто просмоленная. Красные, припухлые губы напоминали сургучные пробки на бутылках с соком, что стояли в погребе.

— Нет, ты только глянь! — Бабушка вскочила. Она увидела на дороге дядю Арона. Сперва она следила за ним через окно, потом пошла, чтобы позвать его в дом.

— Надо поберечь нервы Рутты, — сказала она, вернувшись.

Это Руфь понимала. Именно поэтому дядя Арон и приходил к бабушке, когда бывал навеселе.

Из-за чахотки он еще в юности перестал рыбачить. Теперь он работал в Службе социального обеспечения. Дяде повезло, что он окончил торговую школу, говорила мать, потому что к обычной местной работе он непригоден. К дяде ходили за талонами на одежду или на сахар. Он выдавал карточки на продукты. Ставил на них печать. Люди звали его Арон Штемпель, не вкладывая в свои слова никакой насмешки.

Дядя, который всегда так аккуратно снимал брюки, когда отдыхал в воскресенье после обеда, выпив, валялся в чем попало и где попало. Бабушка с трудом стащила с него брюки, прежде чем он рухнул на диван в гостиной. Руфь помогала бабушке удержать дядю, чтобы он не свалился на стол, темное мокрое пятно расползлось по белым подштанникам и по одной штанине.

— Мы их тоже снимем с него? — шепотом спросила Руфь.

— Упаси Боже! Пощадим его стыдливость.

Глаза у дяди были влажные, студенистые. Он как будто пришел в себя и наблюдал за их действиями и вместе с тем находился где-то далеко отсюда. Худой, незнакомый, в рубахе с разрезами на боках и подштанниках. Глубоко посаженные глаза сквозь стекла очков казались большими зелеными поплавками. Без очков дядя шарил вокруг как дурачок, но бабушка всегда говорила, что он умный. Сейчас она сняла с него очки и положила их на стол. Когда она сказала ему: „Тихо, тихо“, дядя словно расползся по дивану и уполз в себя.