Седьмая симфония
Шрифт:
— Нет, — сказала Катя испуганно и отошла от двери.
Крепко прижав к себе ребенка, она прошла в глубь коридора, в самый дальний его конец, и там усадила мальчика на подоконник. Постояв немножко, она вздохнула и тоже уселась, положив рядом с собой свой клетчатый платок и книгу.
Так она и сидела, понурившись, в глубокой задумчивости, на широком подоконнике большого грязного окна, выходившего во двор, глубокий и узкий. Но вот пыльный луч солнца пробрался сквозь грязное стекло и мягко озарил личико ребенка.
Только сейчас, впервые с тех пор, как Анна Васильевна так неожиданно сунула мальчика ей в руки, она получила, наконец, возможность спокойно рассмотреть его при ясном дневном свете. Так вот он, оказывается, какой! Широкий лобик полузакрыт спутанной, белокурой, косо подрезанной челкой. Светлые, несообразно большие глаза кажутся еще больше от окружающих их голубых теней. Худые щеки резко сужаются к маленькому острому подбородку. Бледные губы сомкнуты скорбно и немного криво.
В нормальное время он был бы, вероятно, красивым ребенком. И он был, конечно, здоровым, веселым и толстым восемь месяцев назад, иначе он и не дожил бы до нынешнего дня, а он еще жив, хотя очень слаб и уже не может ходить.
И тут, то ли под влиянием солнечного света, от которого он давно отвык, или потому, что он уже смутно почувствовал в этой девочке какую-то опору и защиту, но губы его дрогнули, и он внезапно широко улыбнулся неожиданной и милой улыбкой.
И, словно тень от этой улыбки, что-то нежное и мягкое прошло по Катиному лицу. Она коротко вздохнула и встала.
— Ну, чего там, пошли! — сказала она решительно.
Она перекинула платок через плечо, засунула книгу за пазуху и, закутав Митю в развернувшееся одеяло, тяжело подняла его на руки.
10
Когда три часа спустя Катя, еще порядком поскитавшись, остановилась у дверей домовой конторы и заглянула внутрь, в обширное, полутемное, грязное помещение, ей сперва показалось, что там никого нет. Но вглядевшись, она увидела в глубине, у окна, маленького пожилого человека в очках, который писал что-то, низко наклонившись над столом. Очевидно, это и был управхоз, к которому ее послали.
Катя подошла к нему, усадила мальчика прямо на стол и стала молча глядеть, как пишет управхоз. Освободиться от своей тяжелой ноши уже было для нее облегчением. Она тихо стояла, понурившись, машинально следя, как движется его перо.
Наконец он поднял голову.
— Тебе что? — спросил он вполголоса.
— Нас к вам послали, — так же негромко ответила Катя, — мы из разбомбленного дома.
— Почему это вдруг ко мне? В тридцатое хозяйство ведь посылали.
— А там сказали, к вам. Там у них уже полно.
— Что ж, давай, — сказал
— Мне не надо целую квартиру, — серьезно сказала Катя. — Нам комнату. Какую-нибудь.
— А почему кто-нибудь из взрослых не пришел?
— У нас взрослых нет. Мы одни.
Управхоз посмотрел сперва на нее, потом на мальчика и покачал головой.
— Так, — сказал он, помолчав. — А с кем раньше жили?
— Я с тетей жила. Еще раньше я на Васильевском жила, с папой, а когда он на фронт ушел, я к тете переехала, сюда. А она еще в августе эвакуировалась, со своим учреждением. А я осталась, — добавила она тихо.
— А почему осталась?
— А папа тут недалеко был; они у больницы Фореля тогда стояли, знаете, за Кировским заводом. Он два раза к нам приходил. Я не хотела так далеко от него уезжать. Это ведь так далеко! Я думала, вдруг он еще придет, пешком, чтоб на меня посмотреть, а меня и не будет.
— И приходил?
— Нет, — ответила Катя коротко и замолчала.
Управхоз отвел глаза. Он знал, что она сейчас скажет.
— Убитый он… — наконец с усилием проговорила Катя и еле слышно добавила: — В ноябре.
— Так, — задумчиво произнес управхоз. — Так. А ты, значит, с братом здесь и сидишь. Славно распорядилась! На что же живете?
— Я пенсию получаю.
— Ну, давай документ. — Он открыл ящик стола и вынул из него домовую книгу.
А Катя тем временем сняла ремень, положила платок и книгу на стол и, расстегнув пальто, достала из внутреннего кармана помятый конверт, а из него вчетверо сложенную метрику. Потом она старательно расправила ее и положила на стол перед управхозом.
— Ладно, — сказал управхоз и стал писать в домовой книге, заглядывая в Катину метрику и вполголоса, с короткими паузами бормоча вслух: — Никанорова, Екатерина Дмитриевна… Год рождения? Так… Тысяча девятьсот двадцать восьмой. Двенадцатого числа… февраля месяца. Место рождения — Ленинград. Отец — Никаноров. Дмитрий Александрович. Мать… Никанорова. Елена Николаевна. Хорошо. Теперь давай братнину метрику.
— Как? — пробормотала Катя растерянно. — И его разве тоже надо записывать?
— А то как же? А он что, не человек? Если будет здесь жить, — значит, надо прописать его.
— Нет у него метрики, — сердито сказала Катя.
— Это почему же нет?
— Пропала она. Она в доме осталась, там ведь все пропало.
— Что ж это, свою небось с собой носишь, а его пропала?
— Он же маленький, — примирительно заметила Катя.
— Это не имеет значения, что маленький. Каждый гражданин должен документ иметь; не паспорт, так метрику.