Седьмая чаша
Шрифт:
– Я докажу тебе, что все было совсем не так, Беба. Убийца, говоришь, все рассчитал, обмозговал? Ладно. Почему, однако, хитрец не позаботился о собственной безопасности? Сначала откровенничает с Дамяном, потом на глазах у всех идет в гостиную – вернее, в кабинет через гостиную. Не проще ли было запастись для начала надежным алиби, которое поставило бы его вне подозрений?
– Довольно примитивная логика, Боби. Недавно я читала французский детектив. Там главный герой говорит: «Сомневаюсь в каждом, у кого неуязвимое алиби. Зачем алиби невиновному?»
С улицы доносились шум автомашин, крики детей. Беба рисовала пальцем на стене замысловатые линии. Паликаров стучал носком ботинка о ножку журнального столика.
– О чем думаешь? – спросил он после долгого молчания. – Как лучше меня утопить, да?
– Нет… О том, что Жорж был умнее всех нас, вместе взятых.
– Воздвигни своему Жоржу памятник и нацарапай эту эпитафию. Допустим, он был мудр, как Соломон. Ну и что?
– А то, что вы ведете себя как подонки и бабы. Даракчиев же дрался бы как лев! – Беба мотнула рыжей своей гривой, словно пытаясь изобразить льва.
– Как же поступил бы лев Даракчиев?
– Если бы я знала как… Должно быть, отвел беду не только от себя, но и от всей компании. Да, он приложил бы все силы, чтобы уличить в убийстве не кого-нибудь, а, скажем, Средкова.
– Постой, постой, при чем тут таможенник? – опешил Боби, смекая, что в рассуждениях Бебы все-таки есть здравый смысл…
– Средков в консорциуме – чужой человек, Боби. Давай снимем розовые очки, дружок. Тому из нас, кто совершил убийство, придется хуже всех. А остальные, если Геренский пронюхает о нашем консорциуме, будут жрать в тюрьме баланду. Один Средков не имеет к нам никакого отношения…
4
Вернувшись домой после работы, Коста Даргов застал жену совершенно пьяной.
– Ну и насосалась! – сказал он равнодушно. Беба, отшвырнув стакан, застонала:
– Бо-юсь…
– Знаю я весь твой репертуар: выпивка «на радостях», выпивка «с горя»… Сейчас очередной номер – попойка от страха. Тебе главное – нализаться… – Коста снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. – Чего же ты боишься, пьянчужка?
– Милиции боится пьянчужка, – призналась Беба.
– Хм, милиции! – повторил Даргов. – А мне плевать на милицию!
Проявление мужества и пренебрежение к опасности у ее мужа – это для Бебы было неожиданным. Она привстала, удивленно глядя на Косту.
– Меня тоже таскают на допросы, – сказал Даргов. – А я ничего не боюсь. Я могу доказать, что не совершал убийства.
– Неужто и ты пропустил рюмочку? На работе? Ну дела!.. – изумилась Беба, смущенная туманной речью супруга.
– Я на работе не пью. И после работы редко. Я рассуждаю вслух. Я знаю их методы. Неважно, кто преступник. Важно, кому дело пришить. Мне никто ничего не пришьет.
– А я боюсь, – сказала Беба.
– Почему? Что тебя пугает?
Она поколебалась несколько секунд, потом прошептала:
– Да… В ту злосчастную
– Ты отравила? – похолодел Коста. Он свыкся с изменами жены, но мысль потерять ее была невыносимой.
– Идиот! Уж если я тебя не отравила, то Жоржа и подавно.
Коста подошел к жене, наклонился, провел пальцами по ее золотым локонам.
– Расскажи мне, – сказал он ласково. – Расскажи мне обо всем.
Всхлипывая, Беба поведала мужу о чудовищной измене Жоржа.
– И тогда я крикнула, что убью, убью его! Да, я хотела убить! Этот мерзавец бросил меня окончательно, навсегда. И я решила отомстить!.. Жорж спустился вниз. Потом кто-то позвонил у ворот.
– Да, – кивнул Даргов, – почтальон. Я видел его.
– И я видела. Жорж пошел к воротам, а я кинулась в гостиную. Там в буфете Жорж держал оружие. Пистолет. Он мне раньше его показывал. Я хотела схватить пистолет и стрелять, стрелять, стрелять в него. Жаль, ящик в буфете был заперт. Попробовала взломать, но не успела. Кто-то шел в гостиную, и я поднялась наверх.
– Кто шел?
– Дамян. И он меня, кажется, заметил в гостиной. А на ящике остались отпечатки моих пальцев. Но хуже всего другое. Эта гусыня Лени трепанула в милиции: Беба, мол, грозилась Жоржа убить…
Коста Даргов сел на диван, поправил галстук, сказал:
– Успокойся, не хнычь, к стенке не поставят. А тебе впредь наука – не жадничай, не развратничай. – Больше всего в жизни Даргов любил резонерствовать, и теперь представился подходящий случай. – Раньше мы жили без машины, без сберегательных книжек – а их у тебя три и у меня не меньше. До консорциума мы жили беззаботно, спокойно, не трясясь за свою шкуру. И у нас была семья, настоящая семья. Вспомни, как после свадьбы мы любили друг друга…
Он хотел предаться воспоминаниям, но с женой случилась истерика.
– Замолчи, улитка этакая! «Жили беззаботно», «настоящая семья»… Баба ты и всегда был бабой. Потому я и наставляла тебе рога с Даракчиевым! Да и не только с ним. И с Боби Паликаровым, и с Райковым, и с Козаровым… Со всеми рога наставляла, баба ты, улитка! А где ты видел улитку без рогов? Ты носил их еще до свадьбы, запомни, когда еще ходил в драных штанах!.. О, будь Жорж жив, он не умилялся бы воспоминаниями! Он ринулся бы в борьбу. Он был мужчиной, а не бабой, как ты!
Поверженный этим ураганом упреков, гнусных признаний и обвинений, Коста долго не мог прийти в себя.
– Сука! – вымолвил он наконец. – Сука, вот ты кто! Хотел помочь тебе, спасти. Хорошо, что ты вовремя меня отрезвила. Теперь рыдай о своем Жорже, развратница. Рыдай, может, он и восстанет из гроба. Но не забывай: ты в моих руках. Вот в этих самых руках! Захочу – и прихлопну как муху.
Он сидел на кухне, когда в дверях появилась заплаканная, опухшая Беба.
– Зачем пожаловала? – угрюмо поинтересовался Коста.