Себастьян Бах

Оржеховская Фаина Марковна

Но он был слишком вспыльчив от природы, чтобы сдержать себя. И, когда ему показалось, что допрашивающий отозвался непочтительно о Марии-Барбаре, он резко повернулся и вышел, прежде чем его успели удержать.

– Значит, ты назвал меня своей невестой? – спросила позднее вечером Мария-Барбара, сидя на скамейке у своего домика и заплетая косу.

У нее была привычка постоянно заплетать и расплетать свои две косы, которые она носила неподобранными.

– Разве мы не дали друг другу слово?

– Да, – сказала она, – родные решили, что

из нас будет недурная парочка, и нам это не показалось неудачным.

– Ты же сказала: «Я не прочь!» Помнишь?

– Да, я так сказала. Но не слишком ли это опрометчиво?

– Опрометчиво?

– Ну да. У меня ничего нет. Ты имел службу и потерял ее. Что с нами будет дальше?

– В Мюльхаузеие требуется органист. Поеду туда.

– Там будет то же самое, насколько я тебя знаю.

– А ты меня знаешь?

– Кажется, знаю. По крайней мере, твои недостатки.

Ей нравилось иногда мучить его. Но на этот раз она, по-видимому, говорила серьезно.

– Стало быть, ты не любишь меня? – проговорил он тихо.

– А ты меня?

– Право же, Барбхен!…

– Ну хорошо. Верю. А за что ты меня любишь?

– За дивный голос и способности к музыке.

– Быстро ответил! Но вот что ты мне скажи: мог бы ты полюбить девушку, не способную к музыке?

– Не знаю, – сказал он, – не думаю.

– Жаль. А я хотела бы, чтобы меня любили… просто так, независимо от моих достоинств.

– Мне кажется, так не бывает.

– Ну, тогда за красоту! Как ты думаешь, хороша я?

– Когда ты поёшь, ты кажешься мне прекрасной!

– Опять! А если бы я потеряла голос? Да и слух вдобавок?

– Теперь это не имело бы значения.

– Спасибо и на том. – Мария-Барбара задумалась.

Она была похожа на итальянку, и только ее серые северные глаза нарушали это впечатление.

– Значит, я не нравлюсь тебе? – спросил Бах, прервав молчание.

– Сказать по правде, мне многое в тебе не нравится. Твой вспыльчивый нрав, твоя прямота, даже твоя наружность.

– Вот как?

– Да, – сказала она серьезно. – Я предпочла бы изнеженного юношу с деликатными манерами…

– Зачем же ты тогда согласилась?

– Зачем я согласилась, это я тебе потом скажу. Но вот теперь раздумываю.

– Неужели ты говоришь серьезно?

– … и есть у тебя еще один недостаток: ты одержим музыкой. Ради нее готов забыть все на свете! Мог уехать и задержаться в чужом городе!

– Барбхен! Ведь я приезжал к тебе!

– Всего два раза! И один раз – на рассвете, когда я еще спала.

– Ты не спала вовсе.

– Все равно. И я думаю: такому человеку, как ты, совсем не следует жениться. Твоя жена – музыка.

– Если ты так говоришь… бог с тобой, Барбхен!

– Но ведь женщина не сумеет сделать тебя счастливым,– проговорила она вкрадчиво. – А уж сама…

Он не подумал тогда, что она права.

– И все-таки я поеду с тобой в этот грязный Мюль-хаузен, – сказала она, закинув обе косы за плечи.

– Зачем же? И как тогда этот… с деликатными манерами?

– Я

ему отказала, – ответила она просто, – еще раньше, чем отец навязал мне тебя!

«Значит, действительно был такой парень?»

– Трудно понять тебя, милая!

– Где тебе понять? Ты витаешь слишком высоко. Однако если девушка устремляется сломя голову за человеком, у которого ничего нет, кроме таланта и упрямого нрава, значит, тому есть причина. По-видимому, я тебя люблю.

– Несмотря на то что я тебе не нравлюсь?

– Так бывает иногда, – ответила Мария-Барбара.

Глава седьмая. НОВЫЕ МЕСТА.

Часто, смеясь, вспоминали они «грязный Мюльхау-зен» с его шумом, беспорядком, пылью на улицах, с его ужасным церковным органом, который так сипел и гудел, словно им пользовались не органисты, а кузнецы, принимавшие клавиатуру за наковальню. А этот хор простуженных пропойц, из которых только два человека были способны отличить двухдольный размер от трехдольного! Бах пробовал починить орган, пытался играть на нем, привел буквально с улицы восемь певцов, которые по воскресеньям пели привезенные им хоралы. Но в управлении отказались платить певцам. А Баху сказали, что прихожане привыкли к прежнему хору и, пожалуй, неодобрительно отнесутся к перемене: никогда не следует подвергать людей соблазну!

Мария-Барбара говорила со смехом:

– Он прав, этот пастор, уверяю тебя! Есть дети, которые ломают новые игрушки и не расстаются со старыми!

А мюльхаузенские богословы и их запальчивые, крикливые диспуты, которые оканчивались потасовкой.

Представитель одной из религиозных сект пытался залучить Баха:

– Ты обязан, сын божий, доказать пастве, как вредна музыка.

– Да знаете ли вы, что я сам музыкант? – кричал Себастьян прямо в ухо проповеднику.– Как я могу доказывать ее вред?

– Ничего нет проще, – отвечал надоедливый богослов: – раз ты сам музыкант, то тебе и ведомы пороки этого искусства!

В конце концов, богословы выжили его из Мюльхаузена, чему они с Марией-Барбарой были только рады. Им приходилось туго в те дни – Барбара предсказывала, что ей придется родить своего первенца прямо под открытым небом. Но оставаться в Мюльхаузене было невозможно. Они подумывали было отправиться в Эйзенах, на родину Себастьяна, но неожиданно он получил приглашение на службу в Веймар, в резиденцию герцога Вильгельма-Эрнеста.

Мария-Барбара даже поверить не могла. Шутка ли, Веймар, где столько достопримечательностей, где бывают балы и концерты, где…

– Знаешь ли ты, что я уже служил там? – сказал Себастьян.

– Как? Когда?

– Четыре года назад; я только кончил школу в Люнебурге. Старый знакомый, Герман Зауэр, вызвал меня сюда.

– И ты сам ушел из замка?

Он не решился признаться в этом Барбаре.

– Видишь ли: герцог распустил капеллу. Я был там недолго. Но только ты не думай, что там земной рай!