Сделка

Сербин Иван Владимирович

— И все это ради танков и самолетов? — спросил Максим, растирая затекшие запястья.

— Разумеется, нет. Но именно благодаря этой афере с танками и самолетами прокуратуре удастся раскрыть деяния Щукина.

— Так вы не собирались продавать технику?

— Видите ли, Максим Леонидович, танки и самолеты, конечно, ценный товар, за них можно было бы получить весьма значительную сумму, но уж больно велик риск. Щукин слишком жаден, слеп и, что куда хуже, глуп. Будучи приближенным к «отцам» страны, Петр Иванович допустил целый ряд непростительных ошибок, но продолжал надеяться на мифическую милость начальства, забывая о том, что начальство прощает ошибки только тем, кто стоит

выше на иерархической лестнице. Щукин не знал, что Борис Львович и я знакомы и что у нас общие интересы. Чем, собственно, мы и воспользовались.

— Надо же, как высокопарно вы выражаетесь, — хмыкнул Максим. — Прямо как книжный бандит Робин Гуд.

— Когда начнут раскручивать это дело, полетит целая цепь взяточников, мздоимцев. Так что в некотором роде мы совершаем и доброе дело тоже. Можете считать наши действия своеобразной формой бунта против системы.

— Убийства людей тоже часть вашего бунта? — окрысился Максим.

— Мы убивали только по необходимости. Кстати, система убивает чаще и больше. Вы идеалист, Максим Леонидович. Когда дело касается даже скрытого противостояния системе, необходимо отречься от морали в общепринятом смысле как от ненужного хлама, иначе вы заранее обречены на поражение. Зло сильно тем, что не задумывается о собственном моральном облике и не ограничивает свои поступки этическими рамками. Неужели вы всерьез полагаете, будто у воров, насильников или убийц от власти, мягко спящих, сытно жрущих и пьющих, проснется совесть только оттого, что вы всплеснете руками и скажете: «Как он может…» или «Как ему не стыдно…»?

— Ладно, насчет совести и добрых дел мы лучше помолчим, — подал голос Проскурин. — Не грешникам о бессмертии души толковать. Интересно другое.

Как вам удалось заставить пилотов привести сюда самолеты? Ведь, помимо Поручика, были еще два летчика. Майор Кудрявцев и этот… как его…

— Лошников, — подсказал Саликов, — старший лейтенант Лошников.

— Вот-вот, где и как вам удалось отыскать столько продажных летчиков? И что с ними стадо? Их всех убили? Или совесть все-таки проснулась?

— Помилуйте, Валерий Викторович, — изумленно протянул Саликов, — не надо меня разочаровывать. Вы разве до сих пор не поняли: Лошников, Кудрявцев и Поручик — одно и то же лицо. Две служебные командировки по приказу штаба округа и в конце — героическая гибель на боевом вылете.

— Мда, — протянул Проскурин, — ну, ты и жучара, Леха. Я разных жучар в своей жизни повидал, но ты им всем сто очков вперед дашь.

— Спасибо, Валерий Викторович. И все-таки давайте обойдемся без этой вульгарной фамильярности. Через несколько минут состав выйдет на основную колею, и эта история благополучно закончится.

— Для кого благополучно-то?

— Для нас, Валерий Викторович, для нас. Мне очень жаль, но для вас она закончится несколько хуже. Мне действительно очень жаль. Кстати, в расчете времени на укладку дополнительных рельсов вы все-таки ошиблись. Практически на всех железных дорогах существует дневной перерыв в движении поездов. В нашем случае он составлял один час, хорошей дружной бригаде вполне достаточно для того, чтобы проложить пути. А у нас бригада была очень дружной. Нет людей дружнее, чем солдаты срочной службы. Вы не учли также того, что составов может быть не два, а три. Один из них действительно следует сюда. Идет он из Вологды и прибывает через… — Саликов мельком взглянул на наручные часы, — двенадцать минут. Через тринадцать минут на этом отрезке пути случится авария. Вологодский поезд пропустит наш состав, тот, который вы фотографировали вчера ночью…

— Он и это знает, — хмыкнул Проскурин.

— Наши люди следили за дорогой,

а когда вы приехали и совершили небольшую прогулку по лесу, ребята Бориса Львовича — очень умелые, надо сказать, ребята — наблюдали за вами и слушали, о чем вы говорите. Современная техника позволяет услышать человеческий голос на вполне приличном расстоянии. Так вот, о чем это я?

— О вологодском поезде, — напомнил Максим.

— Ах, ну да. Вологодский поезд пропустит состав с танками и самолетами, даст ему выйти на основную колею, а примерно через двадцать секунд этот состав с техникой взлетит на воздух. Да-да. Точнее, взлетит на воздух всего один вагон и локомотив. Честно говоря, меня абсолютно не интересует, к каким конкретно выводам придет комиссия, которая будет расследовать дело, но скорее всего, поверив словам Алексея Николаевича, они подумают, что это вы, Валерий Викторович, и вы, Максим Леонидович, решили во что бы то ни стало остановить поезд, когда поняли, что по какой-то причине операция срывается. Однако, как известно, победителей не судят. Члены комиссии прибудут сюда, на этот завод, но обнаружат здесь только сгоревшие руины, множество трупов, расстрелянных из пистолета-пулемета «кипарис», на котором будут отпечатки ваших, Валерий Викторович, пальцев. В сейфе Максима Леонидовича найдут нужные документы, и весь обман тут же раскроется. Все сразу поймут, какую операцию собирались провернуть мы со Щукиным. А раскрутить всю цепочку, как вы выражаетесь, дело техники.

Кстати, Борис Львович, — Саликов повернулся к Сулимо, — раз уж все прошло удачно, может быть, пора отзывать ваших людей из больницы и прокуратуры?

— Да, пожалуй.

В эту секунду Проскурин заворочался у стены, устраиваясь поудобнее. Одновременно он опустил руку в карман пальто, отыскивая пальцами стальное, необычайно острое лезвие. То самое, которым выстрелили в Алексея на перроне. Клинка не было. Проскурин лихорадочно ощупал шов и вдруг нашел… Сталь прорезала ткань и теперь повисла, зацепившись за материал зубчиком для крепления пружины. Майор осторожно подцепил лезвие ногтем и вытянул в карман, сжав в холодных, мокрых от пота пальцах.

Глава сорок вторая

— Стучи, сука, еще раз, — жарко выдохнул убийца в ухо доктора.

Врач кивнул торопливо и постучал. Ну в самом деле, какая ему разница? Пусть эти жлобы перебьют друг друга так же, как только что убили охранника… Главное, чтобы он остался жив, вернулся завтра домой, к жене, целым и невредимым. Пусть лягут тут трупами, а ему еще слишком мало лет. Он хочет жить.

— Кто? — послышалось из-за двери.

— Откройте! — хрипло сказал доктор, чувствуя, как спазм сжимает горло. — Дежурный врач.

— Уже ночь, я сплю. — Алексей попятился от двери.

— Откройте немедленно!

— Я сплю…

Алексей быстро, на цыпочках, подбежал к окну и принялся дергать присохший шпингалет. Тот не поддавался. Еще одна попытка. Впустую. Кто же красит «наживую», твари?!!

— Откройте сейчас же, или мы выломаем дверь!

Мы? Кто это «мы»? Сколько их там? Двое? Трое? Пятеро?..

За дверью вдруг воцарилась тишина.

Будут ломать? Добрались до него, гады! А что же Проскурин с этим полковником? Попались? Наверное, попались…

Алексей подхватил стоящий у двери стул, поднял его за спинку и швырнул прямо в оконное стекло. Блямс! Переливающиеся в мертвенно-бледном свете фонаря осколки водопадом хлынули вниз, стуча по стенам и карнизам, расплескиваясь по асфальту мелкими острыми брызгами. Где-то ниже распахнулось окно, и возмущенный голос осведомился:

— Ну вы че там, совсем охренели?