Сделка
Шрифт:
– Это хорошо - быть живым и невредимым.
– Конечно.
– Как только ты вернулся, твое имя в первый же День попало в газеты, не так ли?
– Да. И что?
– Как тебе это удалось, Геллер?
– Так уж получилось. Друри был в моем офисе, когда позвонили и сообщили о Карей. Он приходил, чтобы повидать меня, ведь мы с ним вместе работали по делам карманников в былые времена, ты знаешь.
Молчание.
– И я пошел с ним, - сказал я.
– Ты знаешь что я был близок с Эстелл.
– Да, мы знаем. Это ужасно - то, что с ней случилось.
Я попытался
– Ужасно, - согласился я.
– Тебе не следует заниматься этим.
– Расследованием, ты хочешь сказать.
– Да.
– Мне интересно, кто убил Эстелл, Луи. Но я оставлю это Друри.
– Отлично.
– Я не хочу верить в то, что Фрэнк имеет к этому отношение. Молчание.
– Это не в его стиле, - продолжал я.
Молчание.
Потом он произнес:
– Фрэнк может захотеть встретиться с тобой.
– Это не очень-то хорошая мысль. Федеральный обвинитель знает, что мы с Фрэнком встречались время от времени. Меня спросят о нашей встрече.
Молчание.
– Но можешь сказать Фрэнку, что у меня возникли кое-какие медицинские проблемы - после войны. У меня там была амнезия.
– Это означает, что ты забываешь некоторые вещи.
– Именно так, Луи.
– Это отличная болезнь. Фрэнк будет рад это услышать. Держи нас в курсе дела, если "П" будет интересоваться тобой.
– Под "П" Кампанья подразумевал правительство.
– Возьми карандаш.
Я взял карандаш.
Он дал мне номер телефона.
– По этому номеру я могу позвонить тебе?
– спросил я, пытаясь понять, зачем ему это нужно.
– Владелец этого номера может связаться со мной, - сказал Кампанья. Позвони им, а я перезвоню тебе.
Щелчок в трубке означал окончание нашего разговора.
Меня должен был потрясти этот звонок, но вместо этого я почувствовал странное разочарование. Как и "Бергофф", Кампанья не сильно изменился. Еще одна примета Чикаго - судя по сообщениям газет, контрабандой мяса занималась Компания Нитти. На нее не повлияло введение продовольственных карточек.
Я глотнул сладкого кофе со сливками и сделал еще один звонок по поводу кредитных чеков.
Вскоре после трех кто-то постучал в мою дверь. Это был сильный и уверенный стук.
– Открыто!
– крикнул я.
Сержант морской пехоты вошел в комнату и захлопнул за собой дверь. Ему было лет сорок; он был одет в отглаженные голубые брюки, рубашку цвета хаки с галстуком и шляпу. На блестящих ботинках отражался свет люстры. Он держался очень прямо, по-военному.
– Рядовой Геллер?
– спросил он, снимая шляпу. В другой руке он тоже кое-что держал - маленькую синюю коробочку.
– Да, - ответил я, вставая. Он показался мне знакомым. Кем был этот человек? Он подошел к моему столу.
– Я пытался дозвониться вам, но телефон был занят.
– Да, извините. Мне много приходится звонить по работе. Черт, я вас знаю. Вы - сержант, который меня определил в армию.
Я обошел свой стол и протянул ему руку. Мы обменялись рукопожатием, а он переложил шляпу в ту руку, в которой держал коробочку. Его улыбка была сухой, рукопожатие - уверенным.
–
– Что привело вас сюда, сержант?
Он вручил мне маленькую квадратную коробочку с закругленными углами.
– Мне выпала честь передать это вам, рядовой Геллер.
Я открыл коробочку, ожидая увидеть внутри часы. Вместо этого там оказалась медаль.
– Это ваша Серебряная Звезда, рядовой, - за отвагу. Поздравляю вас.
– Я... да, благодарю вас... Я... черт... Даже не знаю, сержант. Это смешно.
– Смешно?
– Мне не кажется, что я совершил нечто, достойное медали. Я делал то, что должен делать. Единственная медаль, которую мне по душе носить - вот эта.
– Я указал большим пальцем на Недобитую Утку, приколотую к лацкану моего пиджака.
– Я сделал то, что должен был сделать. Но получать медали за убийства людей - я не знаю.
Его рот превратился в узкую полоску, из которой таинственным образом вылетали слова:
– Рядовой, корпус морской пехоты поносят на каждом шагу. Но в чем его никогда не обвиняли - так это в том, что за убийства мы даем медали. Мы выдаем медали за спасение людей - что вы с капралом Россом и делали в этой проклятой воронке от снаряда. И если бы я был на вашем месте, я бы только гордился этой медалью.
Я улыбнулся этому старому грубому крикуну. Старому? Он, вероятно, был всего года на три старше меня. Не то, чтобы это делало его моложе. Служил ли он в первую мировую войну? Ведь он тогда был ребенком, как и многие морские пехотинцы в то время.
Так или иначе, но я протянул ему руку еще раз, и он ответил на мое рукопожатие.
– Благодарю вас, сержант. Я ценю ваши слова. Он еще раз сдержанно улыбнулся мне и повернулся, чтобы уйти, когда я обратился к нему:
– Сержант!
– Рядовой?
– Вы случайно не знаете, вернулся ли один мой приятель в город? Он находился со мной в одном окопе.
– Вы имеете в виду рядового д'Анджело?
По спине у меня опять пополз холодок - но уже не такой, как при разговоре с Кампанья.
– Да, его. Он вернулся?
Сержант кивнул:
– Да. Он тоже храбрый молодой человек. Я вручил ему награду этим утром.
– Я бы хотел повидаться с ним.
Сержант улыбнулся.
– Я могу дать вам его адрес, если хотите.
Д'Анджело жил с дядей и тетей в Кенсингтоне - маленькой итальянской общине в дальнем южном краю города. Я сел на иллинойский рейсовый поезд, который проходил мимо пульмановского завода, где прежде работал мой отец, и локомотивного завода; оба завода теперь работали на войну и входили в список Элиота как потенциально опасные в отношении венерических болезней. Когда поезд проехал Сто третью улицу, я увидел дым сталеплавильных печей. Сидя в поезде, я думал о профсоюзах, о том, что профсоюзы значили для моего отца, чем для него была сама идея подобных союзов, и о том, что эта идея все еще была неплоха, но ее извратили, превратили в чистое надувательство такие жадные мерзавцы, как Биофф, Браун, Дин, Нитти, Рикка, Кампанья и всякие там Капоне. Неужели мы - д'Анджело, Барни, я - боролись за это?