Сделай погромче
Шрифт:
— Нет, — сказал я. — Берегу здоровье, — сказал я и решил окончательно, что больше не произнесу ни слова.
— Ну, — прошептала Гретхен, снова кивая.
— Ну, — прошептала Стейси в ответ. — Ну. Ты когда-нибудь была в солярии?
— Кто, я? — спросила Гретхен. — Не-а.
— У меня внизу солярий. Хотите посмотреть?
— Ну не знаю. Не то что бы, — сказала Гретхен, пожимая плечами.
— Ну, может, хотите помочь мне печь печенье? Я обещала братишке, что испеку немного.
— Не, не знаю. Но спасибо, что спросила. Пойдем мы, наверное, Брайану домой надо.
— Ладно, — сказала
— Ладно.
— Увидимся, да?
— Да, увидимся, — сказала Гретхен, спускаясь по ступеням. Как только дверь закрылась, Гретхен схватила первого синего кролика, приставила его сзади вплотную к гному, как будто он его пялит, побежала к машине, завела ее и стала дудеть. Стейси Бенсен подошла к двери, держась за нос, и кивнула, глядя на бедных кролика и гнома, но в сад не вышла. Невозможно было сказать, смеется она или плачет.
После этого мы поехали к футбольному полю школы «Мариста», где, как сказала Гретхен, по всей вероятности, тренировался приятель Стейси Бенсен. На всех качках была красная футбольная форма, и все они делали упражнения и тренировали передачи, и после каждого движения шлепали друг друга по заднице. Мы с Гретхен сидели в «эскорте» и слушали треск холостых оборотов и шипение песни Wasted, Black Flag по радио.
— Ну и что мы здесь делаем? — наконец спросил я.
— Мы собираемся надрать этому парню задницу.
— Собираешься переехать его или что?
— Нет. Не знаю. Идеи есть?
— Нет.
— Можем чем-нибудь бросить в него и уехать.
— Типа чего?
— Как насчет кирпича?
— Ну не знаю. Может, объедки какие-нибудь, типа чили?
— Нет, нет, я придумала, — сказала она. — Как тебе мешок с дерьмом?
— И где ты собираешься достать мешок с дерьмом?
— Ну не знаю, — сказала она. — Ты срать не хочешь?
— Не-а, — покачал я головой.
— Ну ладно, а как насчет мешка с мочой? Ты вообще писаешь?
— Могу пописать, — сказал я. — Да, точно могу пописать. Где возьмем мешок?
Мы подъехали к магазину на 103-й, купили самый большой пакет на молнии и вернулись обратно, припарковавшись у футбольного поля ровно на том же месте. Я подумал, что если сделаю это, Гретхен решит, что я типа крутой — знаете, что мне наплевать на то, что меня разукрасят и все такое, — и меня это устраивало, пока мы сидели на стоянке в школе «Мариста», и она сказала:
— Хорошо, давай писай.
— Прямо здесь?
— Да мне все равно.
— Я не стану ссать у тебя на глазах.
— Почему нет? — спросила она.
— Да пошла ты, — сказал я.
— Тогда давай там, за машинами.
— Ладно.
Я выпрыгнул из машины, взяв с собой большой пластиковый пакет. Пригнулся за чьим-то красным кабриолетом, расстегнул штаны, вытащил член и стал писать в пакет. Моча была горячая и воняла, и я, поморщившись, усмехнулся. Гретхен сидела в машине, наблюдая за всем в зеркало заднего вида. Я пописал, наполнив пакет наполовину, и быстро его застегнул. Пакет с мочой, горячий и запотевший изнутри, я понес обратно в машину и собрался уже сесть, как Гретхен сказала:
— Чувак, в машину ты с этим не сядешь, — и заперла дверь изнутри. Я остался стоять, держа в руках пакет и в недоумении
— Чувиха, — сказал я. — Я ведь этого не собирался делать. Ты меня заставила, так что открывай дверь.
— Смотри, смотри, тренировка заканчивается, — сказала она, указывая на поле. Вся футбольная команда собралась вместе, все уже сняли шлемы, волосы их были растрепаны, а красивые лица блестели от пота.
— Ты знаешь этого парня? — спросил я.
— Знаю, — сказала она.
— И как мы это сделаем?
— Мы подъедем, ты откроешь пакет и все на него выльешь.
— Я? — спросил я.
— Я же за рулем, — сказала она.
— Ладно, хрен с тобой, как хочешь, открывай дверь, — сказал я.
Гретхен отперла замок, и я уселся, держа пакет в вытянутой руке.
— Воняет, — сказала Гретхен.
— Да уж.
— Она ярко-желтая! — закричала она, зажимая нос и смеясь. — Почему она такая желтая?
— Ну не знаю. Я принимаю по утрам витамины, может, из-за этого.
— Господи, да положи ты это назад или куда-нибудь.
Я кивнул и пристроил пакет вниз, к ногам.
— Теперь что? — спросил я.
— Теперь ждем, — сказала она и сдала назад, к краю стоянки, где шла длинная цементная дорожка от раздевалки к машинам. Мы подождали, слушая одни и те же песни снова и снова, потому что кассета застряла в магнитоле, и их монотонность, на которую всегда можно было рассчитывать, была знакомой и успокаивающей. Минут через двадцать коричневая металлическая дверь раздевалки распахнулась, и из нее вывалилось пять или шесть футболистов, смеясь, фыркая, хлопая друг друга по рукам.
— Ладно, говори кто, — сказал я.
— Блондин, — сказала она. — С такой ухмылкой, как будто дерьма наелся.
— Откуда ты его знаешь?
— Он трахнул Ким, когда она была еще в команде поддержки, — прошептала Гретхен, и я сразу понял, что все это в большей степени было из-за Ким, чем из-за старушки Стейси Бенсен. Я посмотрел туда, где шагали футболисты — посвистывая и покрикивая, — и Гретхен наклонилась и указала, больно ухватив меня за плечо: «Вот он. Вот он, блядь».
Я тяжело сглотнул и схватил пакет с мочой.
Этот парень, Марк Дейтон, выглядел не таким уж говном, если не считать того, что он был высокий, светлый и красивый — девчонки от таких писают кипятком. Его мокрое лицо сияло, а на плечи было наброшено белое мягкое полотенце, которым он все еще вытирал волосы, обговаривая какую-то важную футбольную дребедень с другим качком, и оба они серьезно кивали, бормоча что-то вроде «32-29-26, марш?» и «повертеть, передать, первый вниз?».
Я открыл дверь, ухватился за ручку левой рукой, держа пакет с мочой правой, и ждал, ждал, ждал, пока Марк Дейтон не оказался в метре от «эскорта». Тогда я распахнул дверь, прокричал «Эй, блядун» — и швырнул пакет в грудь Марку Дейтону. Пакет подлетел прямо к нему, ударив его точно в шею, затем упал к его ногам, закрытый, даже не разорвавшись — просто горячий, чистый пакет с мочой. Я остро почувствовал весь идиотизм ситуации, внезапно осознав: Я забыл открыть его. Я забыл открыть этот хренов пакет.