Сдается в наем
Шрифт:
Она отошла и села на подоконник.
Её отец отвернулся от картины и пристально смотрел на носки своих ботинок. Он весь как будто посерел. «У папы изящные маленькие ноги», – подумала Флёр, уловив брошенный на неё украдкой взгляд.
– Ты единственное моё утешение, – сказал вдруг Сомс, – и ты так себя ведёшь.
У Флёр забилось сердце.
– Как, дорогой?
Опять Сомс бросил на неё беглый взгляд, в котором сквозила, однако, нежность.
– Ты понимаешь, о чём я говорю, – сказал он. – Я не хочу иметь ничего общего с той ветвью нашей семьи.
– Да,
Сомс повернулся на каблуках.
– Я не вдаюсь в объяснение причин; ты должна мне верить, Флёр.
Тон, которым были сказаны эти слова, произвёл на Флёр впечатление, но она думала о Джоне и молчала, постукивая каблуком по дубовой обшивке стены. Невольно она приняла модную позу: ноги перекручены, подбородок покоится на согнутой кисти одной руки, другая рука, придавив грудь, поддерживает локоть; в её теле не оставалось ни одной линии, которая не была бы вывернута, и всё-таки оно сохраняло какую-то своеобразную грацию.
– Мои пожелания были тебе известны, – продолжал Сомс, – и тем не менее ты пробыла там лишних четыре дня.
И этот мальчик, как я понимаю, провожал тебя сегодня.
Флёр не сводила глаз с его лица.
– Я тебя ни о чём не спрашиваю, – сказал Сомс, – не допытываюсь о твоих делах.
Флёр встала и склонилась в окно, подперев руками подбородок. Солнце закатилось за деревья, голуби сидели, притихшие, по карнизу голубятни; высоко взлетал стук бильярдных шаров, и слабые лучи света падали на траву из нижнего окна: Джек Кардиган зажёг электричество.
– Тебя успокоит, – вдруг сказала Флёр, – если я дам тебе обещание не видеться с ним – ну, скажем, ближайшие шесть недель?
Она не была подготовлена к странной дрожи в его пустом и ровном голосе.
– Шесть недель? Шесть лет, шестьдесят лет! Не обольщайся. Флёр, не обольщайся напрасно.
Флёр обернулась в тревоге.
– Папа, что же это такое?
Сомс подошёл к ней так близко, что ему стало видно её лицо.
– Скажи, – проговорил он, – ведь это каприз, ведь ты не так глупа, чтобы питать к нему
какие-нибудь чувства? Это было бы чересчур!
Он рассмеялся.
Флёр, никогда не слышавшая у него такого смеха, подумала: «Значит, причина серьёзная. О, что же это такое?» И, мягко взяв его под руку, она бросила:
– Да, конечно, каприз. Только я люблю свои капризы и не люблю твоих, дорогой.
– Моих! – горько сказал Сомс и отвернулся.
Свет за окном холодел и стелил по реке как мел белесые отблески. Деревья утратили все веселье окраски. Флёр ощутила вдруг голодную тоску по лицу Джона, по его рукам, по его губам: снова чувствовать его губы на своих губах! Крепко прижав руки к груди, она выдавила из горла лёгкий смешок.
– О-ля-ля! Маленькая неприятность, как сказал бы Профон. Папа, не люблю я этого человека.
Она увидела, как он остановился и вынул что-то из внутреннего кармана.
– Не любишь? Почему?
– Престо так: каприз!
– Нет, – сказал Сомс, – не каприз! – он разорвал пополам то, что держал в руке. – Ты права. Я тоже его не люблю!
– Смотри! –
В сумеречном свете двигалась фигура Проспера Профона. Он засунул руки в карманы и тихонько насвистывал в бородку; затем остановился и взглянул на небо, словно говоря: «Я невысокого мнения об этой маленькой луне».
Флёр отошла от окна.
– Он похож на жирного кота, правда? – прошептала она.
Громче донёсся снизу резкий стук бильярдных шаров, как будто Джек Кардиган перекрыл и кота, и луну, и капризы, и все трагедии своим победным кличем: «От красного в лузу!»
Мсье Профон снова зашагал, напевая в бородку дразнящий мотив. Откуда это? Ах да – из «Риголетто»: «Donna е mobile» [46] , Что ещё мог он петь? Флёр стиснула локоть отца.
– Рыщет! – шепнула она, когда мсье Профон скрылся за углом дома.
46
«Сердце красавицы склонно к измене» (итал.).
Унылый час, отделяющий день от ночи, миновал. Вечер настал – тихий, медлительный и тёплый; запах боярышника и сирени ластился к чистому воздуху над рекой. Распелся внезапно дрозд. Джон уже в Лондоне; он идёт по Хайдпарку, по мосту через Серпантайн, и думает о ней! Лёгкий шелест за спиною заставил её обернуться: отец опять рвал в руках бумагу. Флёр заметила, что то был чек.
– Не продам я ему моего Гогэна, – сказал он. – Не понимаю, что в нём находят твоя тётка и Имоджин.
– Или мама.
– Мама? – повторил Сомс.
«Бедный папа! – подумала Флёр. – Он никогда не кажется счастливым, по-настоящему счастливым. Я не хотела бы доставлять ему лишние огорчения, но, конечно, придётся, когда возвратится Джон. Ладно, на сегодня хватит!»
– Пойду переоденусь, – сказала она.
Когда она очутилась одна в своей спальне, ей вздумалось надеть маскарадный костюм. Он был сделан из золотой парчи; золотистые шаровары были туго перехвачены на щиколотках; за плечами висел пажеский плащ; на ногах – золотые туфельки, на голове – шлем с золотыми крылышками; и все – а в особенности шлем – усеяно было золотыми бубенчиками, так что каждый поворот головы сопровождался лёгким треньканьем. Флёр оделась; грустно стало ей, что Джон не может её видеть; показалось даже обидно, что на неё не смотрит хотя бы тот весёлый молодой человек, Майкл Монт. Но прозвучал гонг, и она сошла вниз.
В гостиной она произвела сенсацию. Уинифрид нашла её наряд «презабавным». Имоджин была в восхищении. Джек Кардиган объявил костюм «замечательным, очаровательным, умопомрачительным и сногсшибательным». Мсье Профон с улыбкой в глазах сказал: «Славное маленькое платьице!» Мать, очень красивая в чёрных кружевах, поглядела на неё и ничего не сказала. Осталось только отцу наложить пробу здравого смысла:
– Зачем ты это надела? Ты пришла не на танцы.
Флёр повернулась на каблучках, и бубенчики затренькали.