Считаные дни
Шрифт:
%
Он притормаживает позади автобуса. Наискосок, посреди дороги, так, чтобы те, кто подъедет сзади, поняли, что нужно остановиться. Ингеборга выскакивает из машины прежде, чем он успевает дернуть ручник, она уже звонит по мобильному, говорит коротко и по делу. Юнас обегает вокруг «гольфа», и уже когда он огибает заднюю часть автобуса, видит торчащие ноги. Пара изящных кожаных сапожек цвета спелой сливы, одна нога неестественно вывернута.
— Они уже едут, — кричит ему Ингеборга, — скорая и полиция, он, по всей видимости, в розыске!
Юнас опускается на корточки, обхватывает узкие лодыжки над краем коротких сапожек, ноги в колготках уходят под автобус. Юнас осторожно тянет, и тело поддается, оно на удивление легкое.
— Я могу делать искусственное дыхание, если ты будешь нажимать
Но нажимать некуда, они это видят — все тело сплющено посередине, под кожаной курткой. Из груди Ингеборги вырывается какой-то клокочущий звук, и она отворачивается, согнувшись пополам. Лицо девушки почти безмятежное и спокойное, Юнас не может оторвать от него взгляд, повторяя про себя: покойное. Он прикрывает рукой ее глаза, которые уже ничего не видят, затем он снимает куртку и осторожно накрывает ею тело девушки. Внизу из долины слышны сирены, по крайней мере две разные машины скорой помощи, звуки переплетаются друг с другом назойливым диссонансом; Юнас встает, делает шаг назад, пытаясь заглянуть в окна автобуса, но они слишком высоко. Ингеборга стоит отвернувшись, слегка склонившись вперед, и прижимает рукав анорака к глазу; Юнас видит, что у нее течет из носа.
— Ты подождешь здесь? — спрашивает он.
Водитель лежит на руле. Это первое, что Юнас видит, когда открывает дверь автобуса. Она тут же скользит, когда Юнас просовывает пальцы под край, послушно отъезжает в сторону, и там, внутри, лежит молодой человек, полуоткрытые глаза, струя крови, стекающая из раны на виске, осколок стекла застрял над правым ухом. Одна рука на приборной доске, вытянутая и открытая, словно он еще на что-то надеется; Юнас прикладывает пальцы к внутренней стороне запястья, он не хочет сдаваться, но, конечно, пульс не прощупывается. Звук сирен становится громче, машины теперь должны быть уже у подножия горы; Юнас снова выпрямляется, видит кровь на своих руках, и тут, обернувшись, он замечает ребенка. Малыш сидит, пристегнутый в детском кресле. Пухлый светло-голубой сверток, возможно, ребенку около двух лет, глаза широко распахнуты, он смотрит на Юнаса, затаившего дыхание, и даже сквозь звук сирен Юнас чувствует, как мальчик дрожит.
— Привет, — говорит Юнас. — А ты тут сидишь, да?
Мальчик смотрит на него без выражения, на щеках заметны дорожки слез, словно обезвоженные русла рек.
— Теперь мы тебя вытащим, — продолжает Юнас, — ладно?
Он делает осторожный шаг вперед. Малыш молча взирает на Юнаса, когда тот протягивает руки к пряжке ремня безопасности, раздается тихий щелчок, когда ремень отстегивается и высвобождает плечи мальчика.
— Чешется? — Юнас кивает на волдыри на лбу, один из них вздувшийся и наполненный жидкостью, два других покрыты корочкой и уже подсыхают. — Бо-бо, да?
Мальчик смотрит на него пустым взглядом, наверное, у него температура, думает Юнас, если не серьезные травмы. И вот уже настойчиво воют сирены, уже совсем близко и маячки — мигалка скорой помощи и крутящийся синий фонарь полицейской машины, мальчик поворачивается к окну.
— Бо-бо, — говорит он. — Бо-бо-масина.
Он тяжелее, чем кажется, плотный и упитанный, Юнас осторожно берет его из детского кресла, прижимая к себе. Сирены снаружи умолкают, эхо повисает в пустоте, хлопают автомобильные двери, слышатся голоса, громче всех кричит женщина, когда Юнас несет мальчика к двери, пытаясь не смотреть в сторону мертвого водителя, он видит ее, — молодая женщина, выпрыгивающая с заднего сиденья легкового автомобиля, который остановился за машинами скорой помощи, машет руками в сторону автобуса, за ней спешит полицейский, он что-то решительно говорит, хватая ее за руки, пытаясь остановить.
— Мама, — произносит мальчик.
— Да, — соглашается Юнас, — теперь идем к маме.
Он осторожно несет ребенка над ступенями автобуса, мальчик живой и теплый, пухлые ручки обхватывают Юнаса за шею, они спускаются с последней ступени на землю, где начинающийся дождь расползается разрозненными пятнами на асфальте, Юнас кладет руку на покрытую пушком головку, а затем раздается крик женщины у машины и полицейского, который больше не может сдерживать ее. А мальчик поворачивает голову и начинает смеяться; он перебирает ногами, как радостная виляющая хвостом собака, восторженно выбрасывает вверх ручки, а затем Юнас протягивает его, передает на руки матери, которая убеждается, что это он — ее мальчик, живой и невредимый, и со слезами прижимает его к себе.
Юнасу приходится взять себя в руки. Он отворачивается и, когда отходит в сторонку, пытаясь совладать с дрожью в руках, обнаруживает, что там кто-то стоит, какая-то фигура. Вдалеке,
Юнас смотрит по сторонам, ища глазами Ингеборгу или кого-то еще, кто может подтвердить то, что он видит, или объяснить, кто она такая, но все они очень далеко: Ингеборга, отвернувшись и дрожа от холода, стоит у машины скорой помощи, руки засунуты в рукава анорака. И когда он снова оборачивается к смотровой площадке, оказывается, что там никого нет, девочка исчезла.
%
Ночь, невозможно представить ничего, кроме этого: вечная и непроницаемая тьма. Рука, которая вставляет маленькую кассету в видеокамеру, кажется чужеродной, словно какой-то странный нарост, неизвестно откуда взявшийся, никогда ей не принадлежавший. С верхнего этажа слышны шаги, беспокойные блуждания Магнара, иногда несколько жутких завываний. Но у нее перед глазами стоит Кайя.
Сначала просто фигура на заднем плане. Она прошмыгивает мимо рождественской елки в гостиной, одетая в пурпурное трикотажное платье из ангоры, во рту — два маленьких кусочка сахара, она смеется в камеру, поднимает руки, раздаются аплодисменты окружающих ее взрослых. И в следующем кадре — она пробегает сквозь струи поливалки, установленной на траве позади дома; Кайе восемь лет, хрупкая и почти голенькая, за исключением полосатых трусиков с сердечками, она быстро подмигивает в камеру, прежде чем поспешно принять новый ледяной душ. А вот еще: Кайя на надувном матрасе этим летом, в бассейне перед гостиничными апартаментами в Хорватии. Сначала, когда Кайя устроилась на лето работать в «Спар», она отказалась от поездки, но ей все-таки удалось освободиться на неделю, перед самым отъездом. Она лежит на животе на матрасе в бассейне, лицо наполовину скрыто под гривой волос, затем она поднимает голову и щурится перед камерой, и это снимает Лив Карин; Лив Карин сидит на коленях на полу перед телевизором, который она подсоединила к видеокамере, Лив Карин суетится и, как все мамы, просит улыбнуться, ее голос совсем другой на видео, чужой, почти искаженный, но это точно она, это видно, когда быстрым движением она случайно опускает вниз камеру, в объектив которой попадают только ее босые ноги и край длинной — до самой земли — юбки. Юбки они с Кайей купили на рынке в Сплите: у Кайи — короткая, кораллового цвета, у Лив Карин — длинная красная; и Кайя закрывает руками солнце, зевая в камеру, быстро показывая кончик языка, и затем она смеется. И это любовь, Лив Карин видит это именно сейчас — в открытом беззаботном взгляде, в жесте ее руки, вытянутой вперед, словно для того, чтобы схватить камеру или приласкаться, во всем, что происходит, Лив Карин видит это совершенно отчетливо: все это и есть любовь.
Эпилог
Автомобиль ведет Ингеборга. Она одолжила машину у матери, Юнас расположился на пассажирском сиденье, он наблюдает за Ингеборгой со стороны, она наклонилась вперед, руки беспокойно скользят по рулю.
— Спасибо, — говорит она. — За то, что ты со мной сейчас.
— Не стоит благодарности, — отзывается Юнас.
Она бросает на него быстрый взгляд, намек на улыбку вокруг глаз, это лицо, которое уже кажется таким знакомым. Ингеборга протягивает руку и включает радио как раз в тот момент, когда звучит заставка к выпуску новостей; часы показывают начало седьмого, уже давно смеркалось. Когда они поворачивают у Вангснеса и въезжают на пристань, паром стоит готовый к отплытию. Никто из них не упоминает, что именно здесь все и началось, здесь случилась их первая встреча, и Юнасу не верится, что с тех пор прошло не больше месяца.
На переправе стоит всего четыре автомобиля. Ингеборга встает за «Фордом-Мондео». Они заходят в коридор, откуда ведут двери в туалет и лестница на палубу, больше никого не видно; Ингеборга останавливается у одного из иллюминаторов, прижавшись лицом к стеклу.
— Тут на самом деле ничего не видно, — говорит Ингеборга.
В левой руке она держит листок бумаги. Юнас не понимает, почему ему кажется это таким трогательным — то ли потому, что она предпочла написать это имя и адрес от руки вместо того, чтобы напечатать в мобильном телефоне, или, может, из-за того, как она держит листок — крепко прижав к груди. «Теперь переверну каждый камень, — сказала она в тот вечер, когда пришла к нему и рассказала о том, что ей удалось узнать, — теперь я дойду до самой сути во всем этом безумии».