Считаные дни
Шрифт:
Перед уходом отец мальчика поблагодарил Юнаса. Мужчина не выглядел озабоченным, он протянул руку, прежде чем подняться и взять ребенка на руки. Малыш обвил ручками шею отца и, пока его несли к двери, бросил взгляд на Юнаса через отцовское плечо, мягкая игрушка свисала, зажатая в пухлой детской ручке, и только тогда стало понятно, что это была собака.
Когда он вернулся домой на следующее утро, Эва еще спала. Она открыла все окна в квартире и опустила жалюзи в спальне. Он проспал семь часов, тяжело и без сновидений, а когда проснулся, ее уже не было. Записка на кухонном столе сообщала, что Эва отправилась на острова с подругой. Миска с остатками геркулесовой каши осталась стоять на столе. Юнас позавтракал на балконе, потом взял книгу и плед и нашел тенистое местечко в
Когда Юнас явился на работу незадолго до одиннадцати, настроение у него было приподнятым. Он почувствовал это, когда наклонился, чтобы пристегнуть велосипед к специальной стойке на заднем дворе дежурной службы, — один из тех редких и мощных приливов, которые можно считать счастьем — ощущение того, что все как надо. В ординаторской перед монитором компьютера склонилась дежурный врач, держа в руке бутерброд. Она была на несколько лет старше Юнаса. Когда он начал работать в дежурной медицинской службе полтора года назад, именно с ней он дежурил первые три ночи как стажер. Сейчас же она отвела глаза от экрана, и когда встретилась с ним взглядом, рука с бутербродом медленно опустилась. «Есть у тебя пара минут, Юнас?» — спросила она, отодвинулась от монитора, и колесико стула под ней неприятно скрипнуло.
Оказалось, что чуть раньше тем вечером мальчика обнаружили в кроватке умершим. Родители позвонили в скорую помощь, но когда врачи приехали, он уже похолодел и сделать ничего было нельзя. Вызвали одну из машин дежурной службы, чтобы заполнить свидетельство о смерти и бумаги для судебно-медицинской экспертизы. «Так положено делать в непонятных случаях», — пояснила дежурный врач. Между зубов у нее застряло маленькое зернышко. И именно на него Юнас смотрел, пока она говорила, — продолговатое светло-коричневое зернышко, застрявшее между немного отстоящих друг от друга верхних передних зубов.
Дежурный врач сказала: «Я просмотрела журнал за вчерашний день. Исходя из сведений, которые тебе сообщил отец мальчика, и осмотра здесь, трудно предположить, что ты допустил врачебную ошибку».
Она обхватила прохладной ладонью его предплечье и тихонько сжала. «Постарайся не думать об этом», — произнесла она и крепче стиснула его руку. Именно она сказала ему те слова полтора года назад, когда он только пришел и еще учился: «Никогда не следует недооценивать значение прикосновения».
В ее взгляде Юнас искал и, как ему казалось в ту первую ночь, находил подозрительность. С тех пор, в последующие дни, ночи и даже недели, когда он сталкивался с ней или другими коллегами в ординаторской или в коридоре, ему приходило в голову, что мимолетные улыбки и быстро отведенные взгляды, быть может, скрывали облегчение — что не они в ту ночь приняли и отправили домой именно этого ребенка.
Отчет о вскрытии был представлен через три недели. Результат получил заведующий отделением, после обеда он вызвал к себе в кабинет Юнаса, когда тот направлялся к гардеробу после окончания дежурства. В отчете указывалось, что у ребенка оказалась инвагинация кишечника, очень редкое состояние, при котором одна часть кишечника внедряется в просвет другой, возникает непроходимость, что может спровоцировать разрыв кишечника и тяжелую инфекцию. «Этого вы не могли предвидеть, — сказал завотделением, — во время осмотра у мальчика не было симптомов, которые бы указывали на инвагинацию». На подоконнике за его спиной стоял настольный вентилятор, он беззвучно вращался в разные стороны, но каждый раз при повороте издавал короткий металлический щелчок.
«Это произошло после того, как мальчика привезли домой, — пояснил заведующий отделением, — вероятно, гастроэнтерит все это и спровоцировал». Юнас смотрел на вентилятор, похоже, пользы от него было не так уж
Была пятница, середина июня. После нескольких прохладных дождливых дней вернулось тепло. Юнас шел по Турвалд-Мейерсгата, в воздухе витал аромат от грилей, на тротуаре у перекрестка стояла молодая пара и целовалась на глазах у прохожих. И только когда Юнас дошел до площади Улафа Рюеса, он вспомнил о том, что на работу приехал на велосипеде и тот теперь стоит пристегнутый на заднем дворе дежурной службы. Эва прислала СМС с вопросом, где он. «Нам есть что отметить!» — написала она. Какая-то машина отчаянно засигналила, когда Юнас срезал путь наискосок, водитель эмоционально показывал на светофор, который горел красным. «Ты что, слепой?» — выкрикнул он и погрозил кулаком из открытого окна.
Эва вышла из ванной, она уложила волосы и накрасила губы. Оба окна были широко распахнуты, с улицы слышался чей-то смех, на обеденном столе уже ждали бутылка и два наполненных бокала. И Эва рассказала свою хорошую новость. Ее временно приняли на должность главного врача в нейрохирургии. «Они считают, что я достигла успехов в специальности, — сказала Эва и протянула Юнасу бокал, — они ясно дали понять, что рассматривают мою кандидатуру на постоянную должность, когда я буду готова к этому». Она победно улыбнулась. Лучи низкого послеобеденного солнца сверкали в пузырьках шампанского. «Ты что, так и будешь молчать?» — спросила Эва и посмотрела на него, когда он поднял бокал, чтобы чокнуться с ней.
%
Ту ночь он так и пролежал без сна. Иван вглядывается в темноту и прислушивается к звукам, доносящимся из коридора, — вот тележка медленно катится на скрипучих колесиках, где-то там бьют часы, в палате по соседству стонет мужчина, он стонет уже вторую ночь.
Но могло быть и хуже. Именно об этом думает Иван, когда тщетно пытается найти в постели удобное положение, ведь такие соседи могли оказаться в его палате с каждой стороны, незнакомые и храпящие — каждый за своей тонкой занавеской. Лаборантка, которая забегала после обеда, чтобы взять у него новый анализ крови, именно это и имела в виду: «Вот вы лежите тут кум королю в одноместной палате!» Она сказала это в шутку, так он понял, но никто из них не назвал ему причины — почему ни один пациент не должен был оказаться в одной палате с таким, как он, преступником; и пока стрелки часов пробежали через единицу, потом двойку и в конце концов дотикали до трех, он все думал об этом — целая палата для него одного, да еще и охрана, во сколько же это обходится. Александра говорила об этом в прошлый раз, когда он вышел из тюрьмы: «Тысячи крон налогов, которые заплатили честные люди, тебе когда-нибудь приходило это в голову?» Она как раз сама побывала в тюрьме, просто посещение, разумеется в связи с учебой; она рассказала ему о заключенном, с которым ей удалось побеседовать, но он вырос в семье, где насилие было обычным делом — ежедневные побои и оскорбления, где не было присмотра и душевной близости. «Грубое пренебрежение родительскими обязанностями, — сказала Александра, — это еще можно принять как смягчающее обстоятельство — но у тебя-то что? Что, по-твоему, может извинить тебя?»
И только в начале четвертого ему удается заснуть. Но сон его беспокоен, ему снится, что он заперт в большой комнате, кругом зеркала, напоминает что-то вроде дома с привидениями, который он видел ребенком в Леголенде, тогда он смеялся, потому что не был один, там имелся выход, не так, как в его сне, где он видит свое искаженное лицо, отраженное в зеркалах, когда он тщетно пытается найти выход и в конце концов просыпается, судорожно хватая воздух ртом.
За окном уже рассвело, небо затянуто серой дымкой. Иван видит это отсюда, с кровати, пока лежит и считает удары сердца о матрас. В коридоре кто-то смеется, потом раздается легкий стук в дверь.