Щепки плахи, осколки секиры

Брайдер Юрий Михайлович

— Лева, ну перестань! — тормошила она своего спутника. — Я же пошутила. Ну чего ты надулся, как мышь на крупу?

— Нет ничего такого на языке, чего раньше не было в мыслях! — ответил он высокопарно.

— Это у вас, мужиков. А у нас ум девичий, короткий, — возразила Лилечка. — Сначала ляпнешь, не подумав, а потом мучаешься.

— Ничего себе! И это ты называешь — ляпнула? Да я же в твоем понимании и не мужчина вовсе!

— Это в местном понимании. А у нас, в Отчине, львы не водятся, там и понимание другое. Мужчиной даже тот считается, кто только таракана

убил, — расхохоталась Лилечка.

Цыпф глухо застонал от этого нового оскорбления.

Он еле шел, с трудом переставляя ноги (накануне его все же принудили сплясать с воинами несколько неистовых танцев), а вот Лилечка буквально порхала по саванне, обуреваемая сумасбродной идеей собрать для бабушки букет. Однако кроме высокой, сухой травы и колючих кустов, никакой другой растительности вокруг не было.

Вдали паслись стада антилоп, а в небе кружились огромные черные птицы.

— Послушай, Лева, у меня такое впечатление, что эти птички летят за нами,

— Лилечку интересовало все, что происходило на земле и в воздухе. — Как ты думаешь, что им от нас надо?

— Это грифы. Летающие гиены. Их интересует только падаль или то, что в скором времени ею станет. Арапы верят, что появление этих птиц предвещает чью-то смерть, — со зловещей серьезностью объяснил Цыпф, стараясь хоть как-то уязвить свою легкомысленную подругу.

— Разве? — сразу поскучнела Лилечка. — А я думала, это аисты, символ любви и верности…

— Ошибаешься, — злорадно продолжал Цыпф. — Отыскав ослабевшую жертву, эти милые пташки первым делом выклевывают ей глаза, а потом, еще живую, пожирают. Причем начинают с анального отверстия и постепенно выклевывают все внутренности. Если грифов собирается много, то от жертвы даже костей и шкуры не остается.

— Ты что, нарочно меня пугаешь? — насупилась Лилечка.

— Вовсе нет. Как будущая королева саванны, ты просто обязана знать все особенности ее жизни. О чем тебе еще рассказать? О повадках гиен? О ядовитых гадах? Между прочим, в этих краях обитает мамба, одна из самых опасных змей на свете.

— Нет, спасибо. — Лилечка уставилась себе под ноги. — С меня предостаточно и такой змеи, как ты.

— Вот и поговорили, — вздохнул Цыпф.

А между тем стервятники сопровождали Цыпфа и Лилечку неспроста. Их зоркие глаза прекрасно различали, что параллельно тропе, по которой движется парочка двуногих, осторожно пробирается хорошо им знакомый лев-людоед, а значит, в самом скором времени предвидится угощение.

В свое время этот лев, тогда еще молодой и сильный, охотясь на антилоп у водопоев Лимпопо, наскочил на противопехотную мину. Взрыв сильно изувечил его правую переднюю лапу и выбил глаз. Лев выжил, питаясь лягушками, дохлой рыбой и человеческими останками, гнившими в прибрежных камышах (только что закончилась очередная война с Отчиной), но охотиться на привычную дичь уже не мог.

Родной прайд, в котором верховодили его братья, отверг калеку. Гиены и шакалы, на законную добычу которых он попытался претендовать, сразу поняли, с кем имеют дело, и устроили несчастному зверю такую веселую жизнь, что

он стал за версту обходить самую незавидную падаль.

Единственной доступной пищей для льва-парии стали теперь дети, беспечно игравшие вдали от своих хижин, да женщины, ходившие за водой к источнику. Мужчин — пастухов и воинов, — резко отличавшихся запахом от женщин и детей, он боялся не меньше, чем гиен, и встреч с ними старательно избегал.

Свою физическую немощь лев научился компенсировать хитростью и терпением. Вот и сейчас, почуяв людей, пахнувших как-то совершенно особенно, но совсем не так, как скорые на расправу чернокожие воины (хотя и присутствовал в этом нездешнем букете один почти неуловимый запах, напоминавший о чем-то весьма неприятном), он упорно и осторожно преследовал их, чтобы в удобном месте напасть наверняка.

Гривастый инвалид знал окружающую местность не хуже, чем нищий все закоулки своих карманов. Охоту на людей он собирался завершить в простиравшейся впереди глубокой лощине, обильные травы которой почти смыкались над тропой.

Сейчас лев страдал не только от боли в искалеченной лапе, давно ставшей для него привычной, но и от острого чувства голода. Сезон окота, когда можно было легко поживиться беспомощным молодняком, закончился. Последнее время детей перестали выпускать за ограду деревушек, а женщины ходили за водой только в сопровождении воинов. Птенцы, давно вылупившиеся из яиц, уже встали на крыло. Даже змеи и ящерицы куда-то исчезли.

Убить обоих двуногих сразу лев не рассчитывал, но даже одного вполне хватило бы ему на первое время. Как назло, потенциальные жертвы вели себя весьма странно — вместо того чтобы целеустремленно следовать туда, куда их вела тропа, они то и дело останавливались, топтались на одном месте, петляли и все время издавали громкие звуки, чем-то похожие на крики грифов, ссорящихся над добычей.

Причиной этому была трещина, возникшая в отношениях Цыпфа и Лилечки.

— Ты мне только на нервы действуешь! — кричала она. — Зачем за мной увязался?

— Это я за тобой увязался? — возмущался Цыпф. — А кто говорил, что и шага без меня ступить не может?

— Неправда! Не говорила я этого! Тебе приснилось, наверное! Ты мне все время только мешаешь! Специально с пути сбиваешь! Если бы не ты, я бы уже давно бабушку нашла!

— Конечно! Бабушка тебя ждет-дожидается! Наверняка целую бочку самогона по такому случаю сварила. Вторым номером программы намечается многократное ублажение женского естества! — Цыпф понимал, что говорит лишнее, но удержаться уже не мог.

— Ах ты хам! Ах ты подонок! — взорвалась Лилечка. — Да как ты смеешь говорить такое! Как у тебя только язык поворачивается! Чтоб тебя змея укусила! Чтоб тебя хищники растерзали!

— Так ты, значит, смерти моей хочешь! — Леву обуяла мазохистская радость.

— Не зря, стало быть, стервятники над нами кружат! Ну что же, ликуй! Придется оказать тебе такую услугу! Нельзя отказывать любимой девушке в маленьком удовольствии!

Цыпф непослушной рукой выхватил пистолет и приставил к своему виску.