Щепки плахи, осколки секиры

Брайдер Юрий Михайлович

— Здравствуйте вам, — человек, державший — под уздцы совсем недавно ослепленную лошадь, сдернул с головы кепчонку и поклонился в сторону брички. — Гражданин этот разговаривать не может, потому что лишен языка.

— А ты кто такой? — подозрительно глянул на него Зяблик.

— Ясюк моя фамилия, если вам интересно… Из Самохваловичей мы. Батька в колхозе работал, а я так… перебиваюсь чем придется. Сразу заявляю, что к гражданину этому безъязыкому никакого отношения не имею. Когда пальба началась, семья моя в погребе спряталась. Думали, пересидим… Не в

первый раз… ан нет, слышу — ломают двери. Вытащили меня наверх и суют в руки узду этого самого коня. Он тогда еще зрячий был. Говорят, веди в самый Талашевск, иначе и тебя, и всю твою семью в погребе спалим. Потом этого гражданина привели. Он уже вот в таком виде был. Потом, смеха ради, коню глаза выбили. Бесился, бедняга, долго, но потом присмирел. Вот с тех пор и идем. Ни пивши, ни евши…

— Ты толком говори, не юли, — оборвал его Зяблик. — Кто все это сделал?

— Как вам сказать… — человек, назвавшийся Ясюком, поежился. — Мне они не представлялись. А спрашивать я забоялся.

— С рогами они были?

— Не знаю. Вроде бы…

— Ну так аггелы, значит.

— Вам виднее…

— Не дрейфь, никто тебя не тронет. Смело рассказывай, как дело было.

— Вам хорошо говорить… У вас оружие, — человек печально вздохнул. — Волк зайца не поймет… Эх, люди, что они творят…

— Ты под малахольного не коси, — повысил голос Зяблик. — И мозги мне не компостируй. Оружия я, конечно, на тебя поднимать не стану, но кнутом отдеру, как последнего шкодника. Понял?

— Понял… Чего тут не понять… Ученый уже, — он погладил морду слепого коня. — Ну пришли к нам из-за кордона эти кастильцы. Дней пять или шесть тому… Офицеры по хатам остановились, а солдатня в поле лагерь разбила. Грабили, конечно, не без этого… Пару баб снасильничали, но те и сами виноваты. Нам говорили, что походом на рогатых собираются. Попы с ними были, как водится… За деревней крест большой поставили и молились ему. Вот в один такой день рогатые и налетели. Вы же должны сами знать, лес к нашей деревне вплотную подходит. Втихаря подобраться не проблема. Палили долго. Из ружей, пистолетов, автоматов. Даже миномет стрелял. Я когда-то в мотопехоте служил, знаю… Ну вот и все.

— Всех кастильцев побили?

— Не знаю… Кто-то мог и убежать… Мертвецов всех подраздели и велели нашим людям в овраг таскать.

— Давно вы уже идете?

— Сутки, наверное… Я ему и воду предлагал, и хлебушек… Не берет… А конь ничего, попил недавно и травки поел.

— Ладно, о седоке мы сами позаботимся, а коня забирай. Еще сгодится на что-нибудь.

— На что он сгодится, слепой, — отмахнулся Ясюк. — Да и жрет много…

— На колбасу пустишь, дурень, — подал реплику Пыжлов.

— А что я рогатым скажу? Почему, дескать, так скоро вернулся да еще с конем? Меня ведь до самого Талашевска посылали.

— Успокойся, нет уже в твоей деревне рогатых, — сказал Зяблик, слезая с козел. — Подались они совсем в другое место… Лучше помоги нам этого бедолагу снять. И ты, Левка, тоже сюда иди.

Втроем они осторожно сняли дона Хаймеса с седла

и уложили в бричку рядом с услужливо пододвинувшимся Пыжловым. За все это время кастилец не издал ни единого звука и вообще вел себя так, словно пребывал в глубокой прострации.

Стащить доспехи оказалось делом не таким уж простым, Зяблик даже проворчал: «Бабу легче раздевать, чем такого латника». Затем дона Хаймеса завернули в одеяло, и Цыпф кое-как умыл его лицо. Все попытки разжать рот кастильца закончились неудачей.

— Яшка, очнись, — уговаривали его. — Ты у своих. Неужели не узнаешь нас?

Дон Хаймес по-прежнему ни на что не реагировал, а только пялился в небо неподвижным взором. Тогда Зяблик стал тонкой струйкой лить воду на его плотно сжатые, запекшиеся губы, и они в конце концов разомкнулись.

Сделав несколько судорожных глотков, кастилец застонал, и в его взгляде появилось осмысленное выражение.

— Пей, голубчик, пей, — ласково говорил Зяблик. — А теперь травки волшебной пожуй. Боль пройдет, и раны заживут. Скоро левой рукой рубиться научишься.

— Бдолах, надо полагать, последний, — произнес Цыпф с сожалением.

— Да хрен с ним, жалко, что ли, — беспечно ответил Зяблик.

Подкрепившись свежей водой и тщательно растертым бдолахом, дон Хаймес немного ожил и большим пальцем левой руки стал тыкать себя в грудь.

— Жмет, что ли? — участливо поинтересовался Зяблик. — Расстегнуть?

Дон Хаймес еле заметно кивнул и устало смежил очи. Когда крючки и застежки кожаного камзола поддались наконец совместным усилиям Зяблика и Цыпфа, под ним обнаружилась картонка, некогда служившая частью книжного переплета.

С одной стороны картонки были проставлены цена «87 коп.» и название издательства — «Просвещение», а другую сплошь покрывал рукописный текст, не отличавшийся ни аккуратностью, ни грамотностью.

Кое-как разобрав несколько первых строк, Цыпф удивленно произнес:

— Письмо! И, между прочим, тебе предназначено.

— Вот так сюрпризец, — криво улыбнулся Зяблик. — Последний раз я письмо получал лет пятнадцать назад, от одной заочницы. Нюрой, кажется, звали… А может, Нонной…

— Здесь почерк мужской, — заявил Цыпф категорически.

— Читай, — пожал плечами Зяблик. — А то у меня слеза глаз застит.

— Как хочешь… Хотя тайна переписки есть непременное условие человеческих прав и свобод. Слушай… «Привет тебе, Зяблик, с кисточкой. Если моя малява до тебя допрыгала…» Кто такая малява?

— Записка, — буркнул Зяблик. — Читай дальше.

— «…так это значит, что я чернь раскинул правильно и скоро всем вам кранты приснятся…» Как это понимать?

— Конец нам, стало быть, грозит. Полный крах. В результате чьей-то ловкой интриги… Подожди, а кто это пишет?

— Автограф имеется. Ламех, сын Каина в соответствующем колене.

— Тогда все ясно. Можешь эту парашу выбросить… Жаль, что подтереться нельзя, задницу поцарапаешь.

— А я считаю, что нам не мешает ознакомиться с этим документом. Хуже по крайней мере не будет.