Сценарист
Шрифт:
Так мы вступили в первую для нас войну.
* * *
С того самого дня битва за выживание стала нашей реальностью, нашим взглядом в глаза смерти. Отрывки боли и ужаса заполнили каждый угол нашего сознания, и мы были вынуждены принять их в свою жизнь, как непременный факт. Лекции в академии, дух патриотизма и бесконечная любовь к отчизне — всё это стало для нас пустыми словами перед встречей с опасностью, что грозилась забрать наши жизни. Мы бились не ради нашего государства, не ради жизни других, не ради мира и не ради какой-то там демократии — мы боролись за собственную шкуру, и это стало для нас главной причиной идти вперёд, несмотря ни на что.
Дни слились вместе, формируя пейзаж хаоса и страдания. Мы сталкивались
Вечерами, когда солнце уходило за горизонт, нам приходилось прятаться в темноте, словно привидения, чтобы не привлекать внимание врага. Каждый шорох, каждый шепот веял опасностью. Мы спали на земле, в тени разрушенных зданий, обнимая свои оружия, готовые к пробуждению в любой момент. Ночи были пропитаны страхом и тревогой. При каждом звуке мы вздрагивали, готовые к новой схватке. Иногда наши мысли уносились в далекие родные края, к домам и семьям, оставленным позади. Мы мечтали о тепле домашнего очага, о безопасности, которую мы потеряли. Но эти моменты быстро исчезали, заменяясь непрекращающимися тревогой и непредсказуемостью событий.
Хоть у нас и было большое преимущество в наличии причуд, нам это никак не помогало. Наши враги имели самое тяжёлое и самое продвинутое вооружение, которое уничтожало нас, как каких-то жалких букашек. Этому оружию было плевать на то, какие у нас причуды, и кто из нас лучше управляет огнём — оно просто уничтожало нас пачками, после чего тяжёлые танки давили останки наших павших товарищей. Это было… по-настоящему ужасно.
Моя причуда не раз спасала мне жизнь в таких условиях: при встрече с танками мне удавалось уничтожать их своим испепеляющим лучом, а при тяжёлых ранах вся накопленная энергия уходила в регенерацию. Проблема была в том, что лучом я мог пользоваться лишь два раза в сутки, после чего моё тело лишалось всей накопленной энергии. Это создало для меня множество проблем, из-за которых я множество раз находился на грани жизни и смерти. Каждый раз перед применением причуды мне приходилось всё тщательно обдумывать, дабы именно этот момент не стал для меня последним. Часто из-за моего решения не применять причуду умирали мои товарищи, когда их тела дырявили пулями и давили танками. Чувство вины за их смерти долго не покидало меня, хоть я и понимал, что не мог поступить иначе.
Наши раны стали нашими наградами, а вещи, оставленными нашими павшими братьями, служили нам напоминанием о тех, кого с нами больше нет. Каждый шрам на нашем теле напоминал нам о той цене, которую мы заплатили за каждый вздох свободы, за каждый пройденный метр вглубь позиций противников. Они стали частью нашей идентичности, отпечатком того, кем мы стали в этих битвах за собственные жизни.
Мы видели, как наши товарищи умирали в тяжёлых муках, и каждое утро мы встречали с мыслью о том, что это может быть наш последний день. Наши глаза привыкли к ужасу и разрушению, к окровавленным и изуродованным телам. Мы стали свидетелями смерти во всех её формах — медленной и жестокой, неумолимой и бессмысленной. Ни один рассказ учителей на уроках о войне никогда не передаст всей той жестокости и бесчеловечности, с которыми мы столкнулись, и мы уж точно никогда не пожелали бы даже нашим врагам пройти через подобное.
Мы проникали во вражеские укрепления, бились на улицах городов, прорывались сквозь преграды и оборонительные линии. Мы были хищниками и жертвами одновременно, стремящимися к победе, но осознающими, что каждая победа стоит нам очень многого: людей, ресурсов и наших эмоций.
Каждый день мы выживали, несмотря на невероятные трудности и невозможность предсказать следующий ход врага. Мы применяли всю свою выдержку и мастерство, чтобы продержаться
С каждым днём нас становилось всё меньше и меньше. Наши ряды таяли с огромной скоростью, но мы не сдавались. Каждый из нас хотел выжить, хотел вернуться домой и позабыть о всём том, с чем нам тут пришлось столкнуться, но все понимали, что такое точно никто не забудет. Такое невозможно забыть, как бы ты не пытался, и это стало тяжёлым бременем для некоторых из нас.
Долгое время я старался сохранять в себе человечность, но с каждым днём делать это было всё труднее и труднее. Я всеми силами пытался остаться нормальным человеком, но обстоятельства были выше моих полномочий. И я… сломался. Да, мне стало абсолютно всё равно на жизни тех, кто противостоял нам, а также стало плевать на жизни тех, кого я называл своими товарищами. Чёрт побери, мы были на гребаной войне!
Я смотрел на тех, кого мы считали врагами, и уже не видел в них людей. Они стали лишь мишенями, преградами на нашем пути. Мне было всё равно, кто они, откуда они пришли и какие истории они несли в своих сердцах. Я потерял последний капельку сострадания, сжег последний остаток эмпатии, и внутри меня возникло чудовище, которое питалось насилием и разрушением. Долгое время я был частью этого ада, и в нем я нашел свою сущность. Мне пришлось приспособиться к жестокости окружающей среды, чтобы остаться в живых. Я стал безразличным к крикам боли и страха, которые окружали меня. Каждый выстрел, каждый удар стал для меня рутиной, безразличным звуком в бесконечной симфонии смерти.
Каждая конфронтация, каждая капля крови, каждая утрата оставляла свой отпечаток на моей душе. Я больше не был тем жалким существом, которое колебалось между человечностью и безжалостностью. Я стал тем, кем предназначен быть на поле битвы — холодным и безразличным убийцей.
Война превратила меня в орудие смерти, и я обнял эту роль со всей своей душой. Теперь я не испытывал угрызений совести за свои поступки. Вместо этого, я оправдывал свою новую сущность, утверждая, что это было необходимо для выживания. Что-то во мне зашевелилось, когда я дарил смерть своим врагам. Я начал получать удовольствие от жестокости, которую прежде ненавидел. Мой разум замыкался на мыслях о мести и разрушении. Я не был простым солдатом больше. Я стал пламенем разрушения, и мой огонь пожирал все в своем пути. Уничтожение стало моим призванием, а мои враги — пешками на шахматной доске, которых я безжалостно сбрасывал.
Каждое новое убийство приводило меня к новому пику удовлетворения. Я наслаждался тем, как моя жестокость заставляла врагов трепетать передо мной. Их стоны и мольбы лишь подпитывали мою жажду власти. Я стал господином их судеб, и моя воля над ними не знала милосердия. Мне было всё равно, что они страдали. Я не разбирался в их историях, мечтах или надеждах — мне было плевать на то, что они чувствовали, к кому любовь испытывали и т.д. Я не испытывал ни капли сострадания к тем, кого я раньше называл товарищами. Я видел в них только слабость и уязвимость, которые нужно было уничтожить.
В один момент я перехватил всё командование на себя. Прежние капитаны не обладали нужными качествами для того, чтобы привести нас к победе. Я решил исправить этот недостаток, просто убив их. В тот момент я устал от их слабости по горло. Когда я пролил их кровь, многие начали смотреть на меня со страхом и ненавистью в глазах, но ничего они мне сделать не могли — я был сильнее их, я был опаснее их, я был смелее каждого из них. Если кому не нравились мои методы, они могли смело отправляться на небеса, ибо я не желал иметь в своём отряде слабовольных слабаков, что ещё не осознали, где они оказались.