Сброд
Шрифт:
– Каково ж по ту сторону, пред зверем-то оказаться? – воскликнул князь.
Вспышка – и что-то пробудилось, хлынуло в жилы, разгорячило, растопило, зарычало, заметалось, забегало по кругу. Будто кости треснули и из раскола ударила сила, точно горячий пар. Слепящая ярость затмила все, и Федор бросился прямо под ноги лошади и в один удар вспорол живот. Разом раздалось два пронзительных крика, и ни один не донесся до слуха Басманова. Первый вскрик издала лошадь, второй вырвался из его собственного горла.
«Уже не встанет…» – пронеслось в голове
Снег радостными цепочками передавали капельки горячей крови. Пар клубами валил из раны. Невольно мутный взор опричника обратился на голос любимицы Данки.
– Я здесь, здесь… – Едва Федор наклонился к лазу, так голова пошла кругом.
Его стошнило на снег. Руки ухватились за ветви поваленного дерева, по ногам прокатилась судорога. Косой случайный взгляд на князя, на его лошадь усугубили дело. Тошнота вернулась, скрутила нутро. Глаза заливало. Федор коснулся лба.
– Ох ты ж… – Последняя вспышка, и разум стал угасать.
Точно слепец, Федор касался пальцами рассеченного лба. Не пришло боли от удара, да и был ли? Копытом княжеской лошади? Горячая кровь все выступала, так что уже одним глазом не узреть ни черта. Все мечется за преградою Данка верная.
– Не подымайся, а то и тебя вспорют… – бормотал Федор, крепко жмурясь.
Слышится али и впрямь братия подоспела? Мутные пятна, черные пятна, точно проталины.
«Далеко ж до весны…» – подумал Федор.
Сон уж нашептал, что снег мягок, да не так уж и холоден. Ничего не отсыреет, ничего не сделается, приляг, покуда боль не пройдет. А как же пройдет, окаянная, коли и удара-то не было? Так тем и лучше, что удара не было! А кровь глаза слепит – да и что? Все равно в сон клонит, пущай и слепит. Приляг, приляг – снег не так уж и холоден!
– Кобыла твоя вопила как резаная, так и нашли, – рассказывали Басманову.
Федор слушал вполуха. Клонило в сон, знобило.
– Князька-то взяли? – спросил Басманов.
– Взяли. Отоспись.
Тревожный сон – рваный, прерывистый. Перевязь на лбу оказалась слишком тугой. Басманов сорвал ее, бросил на пол. Вновь пошла кровь. Спать уже не хотелось. За окном занимался новый день, и Басманов воротил, прятал лицо в тени.
«Неча тебе глядеть на свет!» – твердило что-то в лихорадочно бьющемся сердце.
Федор грохнулся на пол, земля уходила из-под ног. Он упал в земном поклоне, прижавшись лбом к холодному камню. Плеча коснулась заря, над ухом раздалось злостное шиканье. Отполз Федор в угол темный, вжался спиной в камень, голову запрокинул, остолбенел. Наверху, на потолке, стояли и ложе, и сундуки, и шкуры медвежьи. Зажмурившись, Федор рухнул на пол, хотя и думал, что и без того все это время на полу-то и сидел. Боль пронзила все тело, окатила ледяным огнем. Басманов ждал, и буря стихла. Медленно поднял голову, убирая волосы с лица, осторожно, мал-помалу встал на ноги. Холодный ветерок шептал под дверью, и Басманов боялся, кабы все сызнова вверх дном не стало.
Взял зеркало серебряное с сундука –
– Ну и черт с ним… – прошипел Федор, стиснув кулаки.
Всю силу воли призвал Басманов, чтобы трезвый ум сохранить, унять звон, шум, круговерть чертову. Оттого и не сразу поверил, будто бы стук и впрямь раздался в покоях евонных, а не в разбитой черепушке.
– Федор Алексеич? – раздался голос.
Басманов подошел, отворил дверь, и даже когда воочию узрел пред собой человека из плоти и крови, не унимал безумия сердца своего.
– Федор Алексеич? – Холоп мял шапку и отступил назад.
– Чего? – Басманов выдохнул, смягчился.
Раз явился Микитка – дело славно. Частенько благую весть нес али подарок, бывало, из рук самого государя.
– Великий князь Московский и царь всея Руси требует, – с поклоном доложил Микитка.
Басманов с кивком отпустил холопа, затворил дверь да сполз на пол.
«На ногах едва стою, тошнит, воротит – и от те на, перед царем ответ держать…»
Посидел-посидел да решил: чему быть, того не миновать. Умыл кровь, напился студеной воды, улеглось. Переменил наряд и поспешил к государю.
Рынды расступились, и Басманов вошел в палату светлую. Играла, дурачилась заря молодая, бегала по злату, по сводам расписным. Коли притомилась, отсиживалась в прохладной тени да вновь плясала по скатертям, по трону резному. На посохе дрожало солнце, вилось ужом. Камни-самоцветы на перстнях царских заискрились, когда владыка подал руку. Басманов припал устами к руке государевой, не смел взору поднимать.
«В камнях больше жизни, нежели в руке самой, будто бы та и не из плоти вовсе, бескровная», – подумалось Федору.
Тут же Басманов ужаснулся помыслу. Рука государева сжалась, короткий рывок, точно пред ударом. И хоть за тем ничего и не последовало, Федор отступил назад. Ночная тошнота вновь проснулась в груди, поднялась к горлу. Заулыбался царь.
– А мне было напели, что Басманов сын уже совсем рехнулся.
– Видать, про всех при дворе одно и то же брешут, – ответил Федор.
Владыка постучал перстами по посоху.
– О ком же еще брешут? – вопрошал владыка.
Басманов зажмурился, взор потупил, защелкал да рукой в воздухе какую ловкую мошку ловит.
– Да про этого… как же звать-то… Эх, запамятовал! Да этот, как его! Не низок, не высок, седой как лунь, да мой ровесник, сам-то немой, а что ляпнет – хоть стой, хоть падай! А руки не подаст – сам правша, да руки обе левые. Вот про него и говорят, что совсем уж сдурел. И чего при дворе такого держать?
Вновь улыбнулся царь.
– И не таких уродов держу, – ответил царь. – А это он, седой-немой, под буйну лошадь полез, та ему копытом чело расшибла? Чуть не убился вот так, ни за что. Про него ль сказывают?