Сборщик душ
Шрифт:
– Джорджиана! А где мои пышки?
– Миссис Пейдж послала меня отыскать вас, сэр.
– Зачем это? – поразился он. – Она прекрасно знает, где я.
– Она сказала: вы то ли с балкона свалились ненароком, то ли заблудились по дороге в спальню.
Бенефиций упивался контрастом между двумя лицами. Куртуаза была ошеломительно прекрасна. Эти черты могла позволить себе только дочь Спула; этот лик заставил бы устыдиться и Елену. Джорджиана была мила, но так обычна, что рядом с хозяйкой выглядела невзрачной. Тогда почему именно при виде этого невзрачного личика внутри у Бенефиция распускалось что-то
– Что мне ей передать, мистер Пейдж?
– Джорджиана, мы знакомы уже пять лет кряду. Называй меня Бенефицием.
– Да, сэр, – повторила она, чуть запнувшись и опустив глаза; он смотрел, как в них отражаются дальние костры людей.
– Бенефиций…
– Только когда мы одни, – предупредил он. – Не в присутствии Куртуазы.
Он протянул ей свою пустую чашку. Их руки встретились; его палец скользнул по тылу ее кисти. Джорджиана стояла совсем неподвижно, очи долу, с пустой чашкой в руках.
– Я думал о тебе, – тихо сказал он.
– Обо мне? – Она даже вздрогнула.
– С того самого утра, как ты принесла мне те изумительные пышки. За всю свою жизнь, клянусь тебе, Джорджиана, я не пробовал ничего столь роскошного, столь… декадентского. Ты испечешь мне еще? Завтра?
– Да, конечно, мистер…
– Ага!
– Бенефиций.
– Хорошая девочка! – Он вздохнул. – Полагаю, я должен пойти проведать жену. Скажи-ка мне кое-что, Джорджиана. Как тебе мои новые зубы?
– Ваши зубы?
– Как тебе кажется, они не слишком большие?
Она пожала плечами.
– Вы же всегда можете поменять, если они вам не по вкусу.
– Само собой, но я спрашиваю, по вкусу ли они тебе.
– Вкусы у всех разные.
– То есть у тебя никакого мнения на этот счет нет?
– Кому какое дело до моего мнения?
– Мне есть до него дело.
– Почему? – Что-то похожее на гнев полыхнуло у нее в глазах. – С какой стати мое мнение должно волновать вас или кого-то еще?
– Моя милая Джорджиана, – сказал он. – Я, может быть, и бессмертен, но я все еще человек.
– Думаю, тут все зависит от определения.
– Бессмертия?
– Человечности.
Она наконец сделала шаг к двери, подальше от него.
– Того, что такое человек. А что – нет.
Бенефиций вернулся в дом, нашел Куртуазу во всем ее незапятнанном великолепии в спальне и совершил с ней акт любви, врубив ментбокс на полную мощность – на сей раз дабы заглушить не свои думы, а продолжавшие звенеть в голове прощальные слова Джорджианы: «Того, что такое человек. А что – нет…».
Закончив дело, он быстро принял душ, прыгнул в поезд и помчался на работу, в Исследовательский центр – обширный комплекс, расположенный глубоко под улицами Нового Нью-Йорка. Папочка Куртуазы достал ему назначение в невероятно престижный Комитет по Перемещению, на который взвалили задачу умопомрачительной важности: найти в безбрежности космоса подобную Земле планетку, куда смогут переселиться Семейства, когда у Солнца через несколько миллиардов лет закончится срок эксплуатации. Работа оказалась не то чтобы слишком обременительная – большую ее часть все равно делала техническая бригада финитиссиум. Члены комитета (вроде того же Бенефиция)
Где он уже благополучно заседал бы, если бы не одно «НО». Одно никем не озвученное, но всеми хорошо понимаемое «но».
Прошло четыре года после свадьбы, а брак до сих пор не принес плодов.
И ведь нельзя сказать, чтобы узы святой матримонии были особенно прочны среди Семейств. Редко когда браку удавалось пережить больше четырех-пяти Переносов. У Бенефиция это была шестнадцатая жена, а Омнином мог похвастаться более чем четырьмя десятками. Но, как гласит пословица, брак кончается – дети остаются. Ребенок Куртуазы – его ребенок – будет законным пополнением клана, и, как его отец Бенефиций, навечно станет звеном династической цепи Спулов. Союз с Куртуазой может себя исчерпать (и наверняка исчерпает), но дети от него никуда не денутся. Именно с этой – и единственной – целью он и приударил за дочерью Спула. А пока детей у них нет, его положение остается уязвимым.
Он уже много раз подкатывал с этим к жене. Да что там, он только об этом и говорил. Но чем больше он говорил, тем меньше она слушала.
Я пока не готова, отвечала она. Еще лет через десять-двадцать. И я еще слишком молода. И вообще, куда нам торопиться?
Слишком уж давить он не решался. Положим, сама Куртуаза умом не блистала, но у нее достаточно братьев и сестер (в том числе двоюродных), тетушек и дядюшек, которые как раз блистали и вполне могли заподозрить (если еще не заподозрили), что он женился на ней не с самыми честными намерениями.
В тот день Бенефиций обедал с приятелем по пансиону, уже двести семнадцать лет служившим в Комитете по исследованиям и развитию. Приятеля звали Кандид Шит. Они некоторое время не виделись, так что в ресторане пришлось заново представляться. Шутка ли, столько тел сменилось.
– Хотел спросить, как там твоя охота на акул, – довольно натянуто заметил Кандид, – но, вижу, нужды в этом нет. Ты стал выше. Думал, тебе нравится максимум шесть футов два дюйма.
– Куртуаза – пять и девять. Она хотела что-нибудь минимум на шесть дюймов выше.
– А я всегда остаюсь в пределах своего первого роста. Ну, плюс-минус полдюйма.
– Это еще почему?
– Потому что я прижимистый. Не люблю менять весь гардероб с каждым новым телом.
Обед выдался нетяжелый: омары, стейки, спаржа в сливочном соусе с овощами фри, торт-безе с мороженым и, заказанные спонтанно, пышки с голубикой, которые доставили только под послеобеденные сигары.
– Пышки? – удивился Кандид.
– Я их обожаю. – Бенефиций впился в одну и испытал легкое разочарование. До Джорджианиных им было как до Луны. – Как тебе зубы?