Сборник
Шрифт:
Нож описал дугу и спустился, каждая унция маленького тела была вложена в этот удар. Арманд Блуэтт закричал — нелепый, хриплый, высокий звук. Он закрыл глаза. Нож обрушился на твердую поверхность кофейного столика. Арманд извивался и забивался обратно в подушки, он двигался в сторону и назад вдоль стены, пока ему некуда больше было двигаться. Он остановился нелепо, на четвереньках, на диване, попятился в угол, пот и слюна бежали у него
Очевидно ему понадобилось только доля секунды, чтобы сделать это истерическое движение, потому что она все еще стояла у стола; она все еще держала ручку ножа. Его лезвие застряло в толстой доске, пройдя через плоть и кость ее руки.
Она схватила бронзовый нож для разрезания бумаги и засунула его под платок на своей руке. Когда она выпрямилась яркая артериальная кровь била из обрубков трех отрубленных пальцев. Ее лицо под косметикой было бледным, но ни один мускул не дрогнул; на нем все еще было написано гордое, чистейшее презрение. Она стояла стройная и высокая и накручивала носовой платок на ручку ножа, накладывая жгут, и смотрела на него сверху вниз. Когда он опустил глаза, она с презрением сказала:
— Разве это не лучше, чем то, что вы планировали? Теперь вы сможете всегда хранить часть меня. Это намного лучше, чем использовать что-то и потом вернуть.
Струя крови уменьшалась до отдельных капель по мере того, как она скручивала жгут. Потом она подошла к стулу, на котором она оставила свою косметичку. Из нее она вытащила резиновую перчатку. Прижимая жгут к боку, она натянула перчатку на руку и расправила ее на запястье.
Арманда Блуэтта начало рвать.
Она накинула пальто на плечи и пошла к двери.
Когда она отодвинула задвижку и открыла ее, она окликнула его соблазнительным голосом:
— Это было так чудесно, Ар-манд, дорогой. Давай сделаем это снова скоро…
Сознанию Арманда потребовался почти час, чтобы выкарабкаться из колодца паники, в который оно свалилось. В течении этого часа он сидел на корточках там на диване в своей собственной блевотине глядя на нож и на три все еще белых пальца.
Три пальца.
Три левых пальца.
Где-то глубоко в его сознании это что-то для него значило. Пока что он не разрешал этому подняться на поверхность. Он боялся, что это произойдет. Он знал, что это произойдет. Он знал, что когда это произойдет, он почувствует всепоглощающий ужас.
«Дорогой Бобби, — писала она, — я не могу думать о том, что мои письма будут возвращаться с пометкой «адрес не известен». У меня все в порядке. Это первое и главное. У меня все в порядке мартышка, и тебе не нужно волноваться. У твоей старшей сестры все в порядке.
У меня сплошная путаница, может быть в этом твоем правильном госпитале ты сможешь лучше все понять. Я постараюсь все объяснить кратко и просто.
Однажды утром я работала в офисе, когда пришел этот ужасный Судья Блуэтт. Ему нужно было подождать несколько минут, прежде чем он мог увидеть старого Уоттла Хартфорда, и он использовал это время для серии своих обычных мерзких словесных пассов.
Мне удавалось отделаться от него до тех пор, пока этот старый лис не заговорил о папиных деньгах. Ты знаешь, что мы получим их когда мне исполнится двадцать один год — если та старая сделка снова не всплывет. Тогда она снова должна будет рассматриваться в суде. Блуэтт не просто был партнером — он судья по делам о наследстве. Даже если мы сможем добиться его отстранения от слушания этого дела, ты знаешь что он сможет найти кого-то другого, кто сможет занять его место. Ну, так вот, идея состояла в том, что если буду доброй и ласковой с Его Честью, любым мерзким способом каким он пожелает, то завещание не будет оспорено.
Я ужасно испугалась, Бобб! Ты знаешь,
Бобби, это было ужасно. Я чуть было не взорвалась, там за столиком, когда старый слюнтяй на минутку вышел из зала. Я не знала сражаться или бежать. Я испугалась, поверь мне. Внезапно кто-то стоял возле меня и разговаривал со мной. Я думаю, что это был мой ангел хранитель. Похоже, что он слышал, что судья говорил мне. Он хотел, чтобы я убежала. Я боялась его тоже сначала, а затем я увидела его лицо. О, Бобби, это было такое хорошее лицо! Он хотел дать мне денег еще до того как я сказала нет, он сказал мне, что я смогу вернуть их когда захочу. Он сказал мне, что нужно выбираться из города немедленно — садиться на поезд, на любой поезд; он даже не хотел знать на какой. И прежде чем я смогла остановить его он успел засунуть триста долларов в мою сумочку и отошел. Последнее, что он сказал — было назначить свидание судье на следующий вечер. Я ничего не могла сделать, он был там всего две минуты и говорил практически каждую секунду. А затем судья вернулся. Я хлопала глазами глядя на старого дурака как отчаявшаяся женщина, а затем удрала. Двадцать минут спустя я села на поезд до Элтонвилля и даже не регистрировалась в гостинице, когда добралась туда. Я подождала пока открылись магазины и купила чемоданчик и зубную щетку и сняла комнату. Я поспала несколько часов, и в тот же самый день я нашла работу в единственном в городе магазине грампластинок. Платят там двадцать шесть долларов в неделю, но мне хватит.
Я пока что не знаю, что делается дома. Я как бы затаила дыхание пока не услышу, что нибудь. А пока я собираюсь подождать. У нас есть время и пока, что у меня все в порядке. Я не сообщаю тебе свой адрес, дорогой, хотя буду часто писать. Не исключено, что Судья Блуэтт сможет как нибудь заполучить наши письма. Я думаю, что не помешает быть осторожной. Он опасен.
Вот такая, дорогой, на сегодняшний день сложилась ситуация. Что дальше? Я буду просматривать домашние газеты и искать все заметки о Его Бесчестьи Судье и надеяться на лучшее. Что касается тебя, пусть твоя маленькая квадратная головочка не волнуется обо мне, дорогой. У меня все в порядке. Я зарабатываю только на несколько долларов в недель меньше, чем дома, и я здесь в гораздо большей безопасности и работа не тяжелая; музыку любят некоторые хорошие люди.
Извини, что я не могу сообщить тебе свой точный адрес, но я действительно думаю, что сейчас лучше этого не делать. Мы можем протянуть эту историю и год, если нужно, и ничего не потеряем. Учись хорошо, малыш; я поддерживаю тебя тысячу процентов. Я буду писать часто.
Любящая тебя Большая сестра Кей.»
Это письмо, которое нанятый Армандом Блуэттом человек нашел в комнате старшекурсника Роберта Хэллоувелла в Государственной Медицинской Школе.
— Да — я Пьер Монетр. Входите.
Он отступил в сторону и девушка вошла.
— Вы очень любезны, мистер Монетр. Я понимаю, что вы должно быть ужасно заняты. И возможно вы совершенно не сможете мне помочь.
— Я возможно не помогу если и смогу, — сказала он. — Присаживайтесь.
Она села на простой фанерный стул, который стоял в конце наполовину стола, наполовину лабораторной полки, которая занимала почти всю торцевую стену трейлера. Он смотрел на нее холодно. Мягкие светлые волосы, глаза временами синевато-серые, временами немного темнее, чем небесно-голубые; нарочитая холодность, сквозь которую он, с его отработанной проницательностью, легко мог видеть истинную суть. Она была встревожена, подумал он; испугана и стыдится этого. Он ждал.