Сборник.Том 5
Шрифт:
Понятно, когда за многие века упорный труд пятидесяти поколений превращается в прах. Но за месяц!
Миллионы людей, оставшихся в живых после гибели миллиардов своих соотечественников, разорвали стальную кору планеты и стали обрабатывать почву, которой не касались лучи солнца уже тысячи лет.
Окруженные механическими шедеврами человеческого разума, замкнутые в кольцо индустриальных монстров, долгие века безжалостно тиранивших природу, эти люди вернулись к земле. На громадных автостоянках росли пшеница и рожь. В тени высоких башен паслись овцы.
Однако
Теперь Галактическая Империя представляла собой … двадцать аграрных миров!
Дагобер — IX, правитель двадцати аграрных миров, населённых обедневшими помещиками и угрюмыми нищими крестьянами, был Императором Галактики, повелителем всего сущего…
Дагоберу — IX было двадцать пять лет, когда он вместе с отцом прилетел на Неотрентор. До сих пор он не забыл славу и мощь Империи. Но его сын, который в один прекрасный день должен был стать Дагобером — Х, родился на Неотренторе…
Двадцать миров — вот всё, что он знал.
…Скоростной катер Джорда Коммейсона был самым шикарным из средств передвижения на Неотренторе. И это было понятно. Дело тут было не только и не столько том, что Коммейсон был крупнейшим землевладельцем на Неотренторе. Это — полдела. Главная причина была в том, что в первые дни обитания здесь он был правой рукой и злым гением юного крон-принца, виновником последнего вздоха ещё не старого Императора. Теперь он стал правой рукой и злым гением ещё не старого крон-принца, который ненавидел старого Императора и только об одном и мечтал — как бы скорее занять его место.
Поэтому Джорду Коммейсону, проплывавшему над городом в своем катере, украшенном золотом и перламутром, не было нужды напичкивать своё транспортное средство бластерами — и так было ясно, кто летит. Он пролетал над землями — своими землями, над полями колышущейся на ветру золотой пшеницы — своими полями, над своими молотилками, своими комбайнами, на которых трудились его старательные фермеры и водители, — летел и преспокойно размышлял о своих делах.
Рядом с ним сидел его водитель, который мягко и плавно вел катер невысоко от поверхности планеты и благодушно улыбался.
Джорд Коммейсон, подставив лицо ветру и солнцу, спросил:
— Помнишь, что я говорил тебе, Инчни?
Мягкие седые волосы Инчни развевал ветерок. Тонкие губы раздвинулись. Улыбка обнажила редкие желтые зубы. Вертикальные морщины на впалых щеках стали глубже. Казалось, у него есть какая-то тайна, которую он скрывает даже от самого себя. Свистящим шёпотом он ответил:
— Помню, господин, и я подумал…
— И до чего же ты додумался, Инчни?
Он с нетерпением ждал ответа.
А Инчни вспоминал,
— Гости из Академии, господин, — это очень кстати. В особенности, господин, когда они прилетают на одном — единственном корабле и среди них только один сильный мужчина. Их надо бы принять как положено.
— Принять, как положено? — задумчиво переспросил Коммейсон. — Может быть, может быть… Эти люди, однако, волшебники, и у них есть сила.
— П — ф — ф! — фыркнул Инчни. — Правда скрыта веками и расстоянием. Что такое Академия? Мир как мир, самый обычный, только и всего. Там живут самые обычные люди. Если в них стреляют, они умирают — как все.
Инчни легко вел катер. Внизу серебристой лентой извивалась река. Он прошептал:
— Сейчас поговаривают о другом человеке. Вот кто уж точно встряхнет всю Периферию!
Коммейсон сразу стал подозрительным.
— Что ты знаешь об этом?
Водитель перестал улыбаться.
— Ничего, сэр. Просто так, к слову пришлось.
Сквайр недолго оставался в растерянности. Он грубо и твёрдо заявил:
— Ты ничего не говоришь просто так. Только из-за того, что ты слишком много знаешь, твоя голова пока на плечах. Но я знаю, о чём ты. Этого человека зовут Мул, и его посланник был у нас пару месяцев назад… по делу. Скоро должен прибыть ещё один посланник для… завершения переговоров по этому делу.
— А эти? Ну, те, что только что прибыли? Эти — не от него?
— Непохоже.
— Сообщали, что Академия захвачена.
— Я тебе, во всяком случае, этого не говорил.
— Но так сообщили, — беспечно продолжал Инчни. — И если это правда, значит, они могут быть беженцами, а их можно задержать — это очень понравится посланнику Мула.
— Ты так думаешь? — неуверенно спросил Коммейсон.
— Ну, сэр, это же ежу понятно: друг победителя — всегда его последняя жертва. Чтобы ею не стать, нам надо прибегнуть к элементарной самозащите. У нас же есть такое замечательное средство, как психотест. А к нам прибыл четыре человека из Академии, целых четыре мозга, которые можно исследовать. Неплохо было бы узнать побольше об Академии — это может оказаться даже полезнее, чем информация о Муле. И дружба с ним будет не так опасна для нас.
Коммейсон, подставив лицо прохладному ветерку, вернулся к своей предыдущей мысли.
— Ну, а если Академия всё-таки не побеждена? Если в сообщениях врут? Говорят, было предсказано, что их победить невозможно.
— Сэр, мы уже не в том возрасте, когда верят в сказочки.
— И всё-таки вдруг их не победили, Инчни? Представь. Вдруг их не победили? Мул, правда, мне кое-что обещал… — Тут он почувствовал, что зашёл слишком далеко в откровенности. — Ну… в общем, хвастался. Но слова — ветер. Легко сказать, а трудно сделать.