Сборник рассказов
Шрифт:
— Тебе надо лечиться, Костя. Ты реально поехал головой. Тебе нельзя находиться в обществе нормальных людей.
— Так не находись. В моём обществе. Я тебя не звал.
Видно было, что шок уже позади. Анины щёки стали розоветь.
— Мне говорили, что ты после её смерти с катушек съехал. Я не верила. Я, наверное, одна только и не верила…
— А теперь?
— Теперь? — Аня посмотрела в окно, и задумалась, поглаживая своё горло, — А теперь верю. Ты стал другим, Костя. С тобой страшно.
— Страшно? Вот и не звони. И
Аня посмотрела на него с жалостью:
— Никому я ничего не скажу. Потому что… А это уже и неважно почему. Прощай, Косточка. И старайся держать себя в руках. В следующий раз на моём месте может оказаться не тот человек… Дурак ты.
Он не стал провожать Аню глазами. И одновременно со звуком захлопывающейся двери раздался звонок.
Номер не определён.
Трясущимися руками он схватил трубку, и постарался выровнять дыхание:
— Слушаю.
— Костя, три недели беременности. Пока всё хорошо.
У него перехватило дыхание, и он схватился рукой за горло.
Как Аня.
— Костя, вы меня слышите?
Он сглотнул слюну, и хрипло ответил:
— Да. Я вас слышу. Спасибо.
В трубке возникла пауза. Словно на том конце раздумывали: положить трубку сейчас, или добавить к сказанному ещё что-то. Потом раздался голос:
— Если вам интересно посмотреть на результаты УЗИ, можете приехать через час по известному вам адресу.
Не успев даже обдумать ответ, его язык самопроизвольно выпалил:
— Я еду!
— Хорошо. Ждём вас.
Отбой.
Часы показывали два часа дня.
* * *
На деревянном кресте лежали жёлтые листья. Жёлтые-жёлтые. Чистые, без единого пятнышка.
«У тебя сарафан такой был, помнишь? Жёлтый. Ты в нём как девочка была… Маленькая»
Рука не поднималась почему-то взять — и смахнуть эти листья на землю.
«Пусть лежат. Красиво»
Памятник пока не ставили. Место, говорят, плохое, глинистое. Земля долго оседает. Второй год песком поднимаем каждые полгода. А всё как не приеду — крест в землю уходит по самую табличку…
Фотографию тоже бы заменить нужно. Эта выцвела за лето. Глаза у неё карие были. Как у Бэмби из диснеевского мультика. А на фотографии серые. Это от солнышка. Выгорели…
— Ну вот… Пришёл я, Тань…
И молчу стою.
Странно всё как-то. Как не к ней пришёл. Слова приходится выдумывать-выдавливать. А совсем недавно — сами откуда-то рвались… Может, оно так и надо. Может, и к лучшему это.
Я молчу, и она молчит. Только листья жёлтые лежат на кресте как солнечные зайчики.
— Тань, ты прости меня, прости…Мне тяжело говорить, но сказать надо… Я, наверное, в последний раз прихожу, Тань. Я не бросаю тебя, нет. За тобой тут присмотрят, я уж договорился. Скоро, совсем скоро мы с тобой снова будем
Я оторвал взгляд от листьев-зайчиков, и посмотрел ей прямо в глаза. Таня смотрела на меня серьёзно. Хотя, может, и показалось. Может, и не смотрела она на меня вовсе. Или не на меня смотрела. Я выдавил из себя улыбку. Такую, которую выдавливают из себя родственники неизлечимо больного человека, скрывая от него диагноз:
— А я уже видел её… То есть тебя. Маленькая она… Ты, то есть, такая… Ещё не видно ничего толком, а сердечко бьётся быстро-быстро… Ты не скучай тут, ладно? Присмотрят за тобой, одну не оставят. Ты пойми только: я не от тебя, я от воспоминаний тех уйти пытаюсь. Ни к чему нам они теперь. Новая жизнь впереди. С нуля. Ты… Ты не обижайся, родная…
Таня молчала.
Я подождал немного. Чего? Не знаю. Может, знака какого-то… Что поняла, что услышала, что отпустила с миром…
И почему-то всё это время смотрел на листья. Они лежали на месте. Не упали, не слетели, ничего…
— Прощай, Танюшка.
Развернулся, прикрыл за собой дверку оградки, и торопливо зашагал к выходу.
И только когда заводил машину, вспомнил, что в первый раз, почти за два года, что сюда езжу, я не погладил на прощание Танину фотографию…
… В Центральный Детский Мир он вошёл быстрым шагом, и тут же остановился.
«Господи, сколько ж лет я сюда не заходил, а? Двадцать? Да нет, больше, наверное. А часы, часы тут остались? Где они?»
Повертел головой, прошёл вперёд через современные автоматические турникеты, и поднял голову вверх. Огромные часы показвали без одной минуты час.
«Если они до сих пор работают — это будет просто чудо. Надо желание загадать, пока время есть. Если ровно в час дня из часов начнут выезжать игрушки, тогда…»
Загадать он ничего не успел, потому что часы вдруг ожили, дверки распахнулись, и из них медленно стали выезжать Кот в Сапогах, Заяц, Петух, Лиса…
Глаза заслезились от яркого света. Или не от света? Почему-то в голове всплыли яркие воспоминания: вот его, маленького такого, мама ведёт за руку в секцию детского трикотажа (его тогда очень пугало это незнакомое странное слово), а он отчаянно упирается, и требует купить красный паровозик… Мама сердится, бранится, а он упирается и плачет. А потом они с мамой стояли вот тут, прямо на этом самом месте, и смотрели, как из волшебных часов выезжают сказочно красивые игрушки. А потом снова уезжают обратно в часы. Мама тоже тогда смотрела на это с таким восторгом… А он прижимал к груди коричневый бумажный свёрток с паровозиком, и ел мороженое в вафельном стаканчике…