Сборник рассказов

Раевская Лидия Вячеславовна

Пусть ругается. Он же знает, что на меня бесполезно ругаться — я всегда все делаю по-своему. Потому что я Его дочка. Папина. Папина дочка.

Автобус въехал в Москву.

Мимоходом

17-10-2012

— Ну, показывай, показывай! — Ершова вошла на кухню, потирая руки, и улыбаясь как дедушка Ленин на обложке книги Бонч-Бруевича. — Это оно?

— Да. — Я смахнула пылинку со своего нового

приобретения тряпкой. — Ну как? Нравится?

— Ничо. Хорошенький. Но с голубым его носить нельзя — вообще не будет смотреться. Его с зелёным бы хорошо. И под твою бежевую сумку.

— Я вчера с чёрной была. Ахуенно всё смотрелось, кстати.

— Ну, чёрная — это ж классика. С чёрным всё смотреться будет. Только пиджак новый купи.

— Кому? Себе?

— Нахуя тебе пиджак? Ему, вон, купи. Красивый же парень, а лапсердак у него с Козельской трикотажной фабрики. К тому ж, перешитый из дедушкиной робы, в которой он БАМ строил. — Ершова потрепала Сашку по русой головушке: — А годков-то тебе сколько, малец?

Сашка не ответил. Собственно, он со вчерашнего вечера ещё ни слова не сказал. Вернее, с ночи. И утром я даже потыкала в него пальцем на предмет узнать: он там живой ещё вообще? Поэтому я ответила за него:

— Девятнадцать.

Ершова нахмурилась. Схватила кухонную тряпку. Поплевала на неё. Протёрла Сашкино лицо. Выкинула тряпку. И повернулась ко мне.

— Ой, нехороший возраст, Лида. Было б хотя бы двадцать два, а тут совсем же… Ведь сдохнуть мог.

— Мог.

— Вот. И давно он такой?

— Со вчерашнего дня.

— Совсем не говорит?

— И есть отказывается.

— Помрёт он у тебя. Помрёт! — Хрипло каркнула Ершова и закашлялась. — Купи ему пиджак, пока не поздно. Ты где его подобрала?

Я вздохнула. Сашку я подобрала в прямом смысле на улице. Вчера вечером. Мне было скучно, а на улице лето. А во дворе лавочка. А над лавочкой живописная берёза. И я там сидела.

Короче, кому я вру? На лавочке той я ровно пять минут сидела, пока какой-то юный пионер из детской организации, тусовавшейся через пять метров от меня, не подошёл с опрометчивым вопросом на предмет узнать сколько времени.

А потом, узрев у пионеров полупустой ящик пива, и справедливо рассудив, что этой дозы им вполне достаточно, чтобы не признать во мне двадцатишестилетнюю тётку, я телепортировалась в самое нутро детской организации с целью внести туда хаос и немного сексуальности в стиле mature.

Пиво — это пойло пролетариата, к коему я себя вот уже недели две как не относила, с подачи Ершовой же («Лида, пожилые женщины должны брать манерами, понимаешь? Манерами! Купи себе кольцо с фальшивым рубином, научись мудро ухмыляться в усы, и попивай коньяк из трёхлитровой рюмки — я такую в кино видела. Ты антиквариат, а не секонд хэнд, ёбана!»)

В общем, пиво пить было запрещено, и я купила коньяк.

Трёхлитровой рюмки в магазине не оказалось, но это всё детали. Коньяк, вероятней всего, я всё же выпила. Иначе как объяснить утреннее наличие одного из вчерашних пионеров в своей кровати, да ещё в состоянии овоща?

То, что пациента зовут Сашей — я прочитала в его паспорте. По карманам я шарить не приучена, но паспорт почему-то лежал прямо на подушке. Не иначе, я вчера пионера на нём присягать в верности заставляла. Есть у меня такая привычка нехорошая. Рассказывали.

Пациент был всем хорош: молод, голубоглаз, в хорошей физической форме, и почему-то вызывал умиление и желание купить ему немного сахарной ваты на палочке. А ещё он отлично гармонировал с моим гардеробом, совершенно не подчёркивая нашу семилетнюю разницу в возрасте. Большая редкость по нынешним временам. Не стыдно и Юльке похвалиться.

— У него же мама есть, Лида. — Ершова сверлила меня глазами. — И, полагаю, эта мама тебе в дочери годится. А значит, она моложе и сильнее тебя, понимаешь? Её чадо дома не ночевало. И придёт домой вот такое. И вполне справедливо будет, если та мама примчит сюда и отпиздит тебя гладильной доской. Прячь ножи.

Я заёрзала. Пиздюлей не хотелось. Потыкала в Сашку пальцем. Он не пошевелился. Внутри меня забурлила паника.

— Ершова, у меня рука не поднимется его убить. Посмотри на него — он милый.

— А психику ребёнку ломать рука у тебя поднялась? — Ершова повысила голос. — Тело белое терзать когтями нарощенными не стыдно было? Телесами своими морщинистыми в лицо невинное тыкать могла? Тогда перестань пиздеть — иди, и прикопай его за Мкадом, я место хорошее знаю — всплывёт только в 2018 году в Люберцах.

— Не надо! — вдруг пискнул Саша, а мы с Ершовой вздрогнули. — Я люблю Лиду. Я на ней женюсь.

Секунд тридцать мы молчали. А потом Юлька заголосила:

— Батюшкиииииииии! Да что ж она с тобой сотворилааааааааааа? Да зачем же ты так ебанулсяяяяяяя? Да на кого ж ты мамку свою оставил-тооооооооо?

Я хрустнула шеей, и твёрдо опустила руку на Ершовское плечо:

— Отставить вой. Пациент заговорил. Это уже хорошо. Плохо другое: нам нужны наркотики. Саше нужно стереть память, а бить его у меня рука не поднимется, я уже говорила. У тебя есть наркотики?

— У меня есть зелёнка, элеутерококк, и перцовый сука пластырь! Откуда у меня наркотики?! — Взвизгнула Ершова, и снова заныла: — Лида, он тебя спалит, вот увидишь! Вот не уследишь, а он уже шмыг за дверь, к маме побежал вот с таким еблом, и жди потом сватов со свиноколом, невестушка! Он же адрес твой, небось, до самой смерти не забудет!

— Люблю…. — Саша не хотел возвращаться к жизни. — И женюсь.

— Вот. — Ершова посмотрела на меня как партизан на фашиста: — На твоей же совести будет. Не жалко?