Сборник рассказов

Раевская Лидия Вячеславовна

Буль.

Дзынь.

Курятинка.

— Ну и вот… — Юлька переводит дух, и вытирает вспотевший от воспоминаний лоб, — Хватаю я эту баночку, врываюсь в комнату, и — хрясь ей прям по слюнявому Бумбиному еблу! «Вставай, — кричу, — свинина опойная! Ты кого сюда приводил, пахарь-трахарь эконом класса?!» Бумба проснулся, смотрит на меня, и лыбится: «Юлёк, ты чо? Никого тут не было». Я ему снова — дыщ по еблищу: «Да? — кричу, — А это что?», и швыряю ему этот клок прям на кровать. Он его подобрал, и сидит, рассматривает, как говно под микроскопом. Только очков

с двойными линзами не хватает. Профессор, ёбанырот… А потом так счастливо заулыбался, и говорит: «Юльк, да ты чо? Это ж к нам Поносюки приезжали, забыла что ль?»

— Что такое Поносюки? — я давлюсь колбасой, и в голос ржу.

— Да примерно то, что ты и подумала. Это Бумбина родня. Брат его, с женой. Понятно, что хороших людей Поносюками не назовут. Вася Поносюк, и Маша Поносюк. Двое с ларца, одинаковы с лица. И оба на Бумбу, блять, похожи. Вот Маше этой не позавидуешь-то… И вот мне этот задрот молдавский начинает врать нагло, прям в лицо! «Это ж Поносюки, забыла?» Я ору: «Что ты меня лечишь, хуедрыга косоглазая? Поносюки твои, Господи прости за такое слово, на прошлой неделе приезжали! Денег выпросили, и духи у меня спиздили. Да ещё твой братец нассал мимо толчка. Привык у себя в деревне в деревянном сортире с дыркой срать, сука! А ванную они и не заходили! Даже если предположить, что они приезжали сюда вчера, когда меня не было — всё равно врёшь, обсос говняный! У Маши этой, Поносюк которая, Господи прости, три волосины в шесть рядов, белобрысые, и стрижена она под машинку. Не иначе, вшивая. А тут волосищи длиной в полметра! Красные! Отвечай, жопа собачья, кто тут был?

И Юлька умолкла.

— Ну, что он ответил-то? — Не выдержала я через минуту.

Юлька вздохнула:

— Наливай. А нихуя мне золотая рыбка не ответила. Швырнула в меня этой волоснёй, и дальше спать завалилась, попёрдывая щастливо. Ну, я тут же все свои хламидомонады в мешки собрала, да к тебе. Лидк, ты не переживай, я ненадолго. Щас насчёт машины договорюсь — к маме перееду.

— Макароны опять заберёшь?

— Да чо их с собой таскать? Себе оставь. И бумагу туалетную оставь. И сахар, вместе с баночкой красивой… — Юлька расчувствовалась, и приготовилась всплакнуть.

— А гандоны? — Спросила я хитро.

Юлька тут же передумала плакать, и растянула рот в улыбке:

— А вот гандоны поделим с тобой по-братски. Мы ж теперь с тобой свободные женщины. Ну, я хотела сказать, что я теперь тоже сама по себе, а СПИД не спит. Тебе какие? Банановые? Ванильные?

— Селёдочно-луковые есть?

— Фубля, дура ты, Раевская. Наливай!

Буль-буль.

Дзынь-дзынь.

Курятинка-колбаска.

— Дай колбаски-то, жмотина!

Колбаска-колбаска.

Я ж не жадная.

— А Бумбастик за тобой не припиздячит? — спрашиваю с опаской. Бумба, если что, мужик буйный, когда пьяный. А пьяным он будет ещё неделю, минимум. Юлька ведь не каждый день о него уходит.

Ершова сосредоточенно обсасывает колбасную жопку:

— Неа. — Отвечает беспечно. — Не припиздячит, не ссы. Он пить щас будет неделю.

— Вот и я

о том же.

— И что? — Колбасная жопка благополучно исчезла в Юльке. — Думаешь, он сразу за мной рванёт? Плохо ты Бумбу знаешь. Я ему, кстати, подлянку сделала. Креативную такую. — Юлька хихикнула.

— В тапки ему нассала перед уходом?

Ершова задумалась:

— Кстати, хорошая идея… Не, не нассала. Подай-ка мне вон тот мешок, из которого колготки торчат.

Наклоняюсь назад, и балансирую на двух ножках стула, пытаясь дотянуться до пакета с колготками. Стул не выдерживает.

Наёбываюсь.

— Блять, Лида! — В сердцах кричит Юлька. — Да что ж ты вечно такая: ни украсть, ни покараулить… Вставай, акробатина хуева…

Встаю, потираю жопу, и заглядываю в Юлькин мешок:

— И что тут? Ради чего я чуть сраки не лишилась?

Ершова важно идёт к дивану, и вытряхает из него содержимое пакета: какие-то лекарства, бинты, пачка ваты, похожая на рулон обоев, и…

— Юля, чтоб тебе всю жизнь в китайских трусах ходить! Нахуя ты сюда зелёнку приволокла, да ещё пробку хуёво заткнула?!

На диване и на моей жопе синхронно расплывались два пятна: одно от зелёнки, второе — синяк, размером с крышку канализационного люка.

— Диванчик-то твой давно на помойку просился… — подкралась сзади Юлька, и алчно бросилась к моей жопе с ватной палочкой, смоченной в йоде. — Стой так, не двигайся. Я тебе щас сеточку на жопе нарисую.

— Лучше напиши себе «ХУЙ» на лбу, Репин, бля! — Жопа болела нестерпимо, а душа за диван болела ещё больше. — Мой любимый, сука, диванчик был… И зачем ты сюда эту аптеку притащила? Думаешь, у меня ты не обойдёшься без вот этих свечей от геморроя?

Я схватила упаковку свечей, и принялась с ожесточением её мять и драть.

— Всё, жопу я тебе намазала. Сидеть можешь?

— Я и стоять могу только на правой ноге, как цапля, бля. Цапля-бля. Цаплябля. Гыгы. Ершова, не знаешь кто такой цаплябля?

— Знаю. Это, сука, определённо Бумбастик. Так вот, отвечаю на твой вопрос по поводу аптеки, и заодно рассказываю про креативное западло. Короче, я же знаю, что Бумба щас как проснётся — сразу полезет за кониной. Его у нас ещё полторы бутылки осталось. Специально забирать не стала. Исключительно для того, чтобы западло вышло качественным. Ну вот, Бумба конинку-то жиранёт, а наутро проснётся с башкой как у гидроцефала. Которая ещё непрменно болеть будеть, похлеще твоей жопы. И что он сделает первым делом? Правильно: полезет в аптечку за анальгинчиком!

— А там, конечно, хуй?

— А вот и нет! — Радуется Ершова. Непонятно чему. Но, наверное, тому, что я от зелёного пятна на диване отвлеклась на время. — А там лежит одно анальгиновое колесо! Я его разломала на две части, в аптечку положила, и записку написала: «Половинка — от головы, половинка — от жопы. Смотри, не перепутай, пидор!» А всё остально забрала. Пусть мучается, любимец проституток!

— Эх, Юля, дура ты…

— Ну, почему ж? Это как посмотреть. Была б дура — только в тапки ему бы нассала.