Сборник Попаданец
Шрифт:
— Это не я! — Обернувшись к молчаливой толпе, я ошеломленно оглядывался по сторонам.
— Свидетельствуем победу Ульриха фон Рингмар-Когдейра! — Маг с залысинами подошел к нам, проверив пальцами пульс у де Тида. — Сомнений нет, бой был честным, победа не обсуждается!
— Но это не я! — Я схватил за рукав глашатого.
— Бой окончен, сынок. — Маг скосил взгляд на Тида. — Он мертв, ты убил его.
— Я не буду ничего нюхать! — Граф Десмос пылал гневом и выражал всем своим видом
— Бябяка должен нюхать. — Совершенно игнорировал его осанку господин Ло.
— Да я в конце концов не по этой части! — Десмос от негодования аж притопнул ногой. — Я чую кровь! Понимаешь? Я иду по следу страха и крови, я не могу нюхать землю и… вот это!
«Вот это», судя по всему, было дерьмом. Волчьим. В лесу, вдали от дорог и обжитых полей и пятачков деревень, куда они вместе с маленьким желтокожим монахом забрались, идя следом за двумя маленькими пушистыми мошенниками, нагадили волки, что собственно неудивительно, ибо где еще волкам гадить, как не в лесу? В самом деле, не в тапки же кому-нибудь дома?
— Где эти меховые засранцы? — Граф крутнулся вокруг своей оси, сверкая злобным взглядом. — Они нас сюда привели, пусть и нюхают!
— Воровайки Ули-Ри ушли. — Монах развел небольшой костерок, усевшись рядышком с ним и извлекая из своего заплечного мешка небольшой котелок. — Воровайки идти в лес кушать. Ло садиться у пляшущих языков гоуминь-бао, он будет тоже кушать, а бябяка должен ходить кругом и нюхать.
— Не буду! — Десмос в очередной раз топнул ногой, внезапно широко округлив глаза и разинув рот. — Это что такое?!
— Моя не понимать. — Тут же отвернулся в сторону монах, отбросив в сторону палочку, которой только что лихо подкинул графу под ноги волчьи фекалии. — И вообще, меньше ногами топай, такой будет мой тебе совет.
— Да ты! Да я! Да что же это такое-то творится?! — Десмос отчаянно принялся вытирать ногу о траву. — Меня, графа, вампира, главу гнезда, заставляют нюхать какашки, как какого-то пса дворового!
— Не познав лишений, не оценишь благ. — Нравоучительно воздел вверх пальчик монах. — На гору поднимаются с самого низа, понимать? Ты не можешь сверху взойти на гору, только снизу.
— Да иди ты знаешь куда?! — Графа передернуло от омерзительного вида того, что стало с его сапогом.
— Зато твоя теперь нюхать. — Пожал плечами монах, ставя свой котелок на костер.
— Теперь всем придется нюхать! — Скривился граф, пренебрежительно пятясь от примятой травы и продолжая волочить по земле ногу в попытке оттереть ее. — Зачем мы вообще остановились? До заката еще минимум часа два.
— Воровайки устали, бябяка устал, вот я и решил пожалеть вас… — Монах ссыпал в котелок ворох каких-то трав, помешивая их в закипающей воде.
— Что?! — Граф опять залился краской. — Я не устал! Я, между прочим, повыносливей некоторых тут буду!
— Гордыня не красит достойного мужа. — Господин
— О боги! — Граф запрокинул к небу руки и голову. — Убейте меня, только не заставляйте слушать весь этот бред!
Туц!
Из лестной чащи вылетела стрела, с гулким ударом покачнув Десмоса и воткнувшись ему прямо в центр груди.
— Млять! — Граф обхватил стрелу двумя руками, наблюдая, как на белоснежной ажурной рубашке расплывается пунцовое пятно крови. — Я же пошутил…
Вслед за первой стрелой в груди у графа одна за другой засело следом еще три, вибрируя оперением от мощи ударов. Вампир, пуская кровавые пузыри изо рта, завалился наземь, сползая спиной по стволу дерева и наблюдая, как из лесных зарослей на поляну выскакивают серые тени в количестве трех штук, скаля зубастые пасти и вздыбливая шерсть на загривках.
— Оборотни… — прошептал он окровавленными губами. — То-то я смотрю, дерьмо свежее…
Темная пелена накрыла его, смежив усталые веки и отправляя в вечную темноту и покой.
Он был высок, худощав, а его волосы и глаза были выбелены серым пепельным цветом безразличия. Сложно, в действительности сложно было сказать, сколько этому человеку лет. С одной стороны, взглянув на него, можно было сказать, что это великовозрастный старец, но с другого ракурса складывалось впечатление, что перед вами просто сильно уставший юноша.
Крик боли и ужаса метался в замкнутых стенах подземелья, не находя выхода наружу, разбиваясь на осколки о тьму и сырой камень. Приглушенный свет голубого холодного огня пульсировал силой, замкнутый в рамки пентаграмм и узоров магической символики, и если бы не чадящие смрадным зловонием треноги жертвенных чаш, на которых в пунцовом огне пылали бьющиеся в бешеном ритме сердца, вряд ли удалось бы рассмотреть седоволосого. Он задумчиво вертел в руках кривую бритву жертвенного ножа, с отчуждением посматривая в сторону распластанной на каменной плите женщины, чей живот тяготел бременем ребенка, а лицо искажала гримаса муки, именно ей принадлежали боль и отчаянье, что давящим звоном наполняли мрачный застенок.
— Интересно. — Седоволосый мужчина, словно паук, пробежался пальцами по нитям пульсирующего плетения, дополняя картину узора какими-то элементами дополнительных команд. — Весьма.
Голос, как и мимика, соответствовал общему впечатлению совершенного безразличия, лишь нож в его руках да крики роженицы были реальностью, все остальное казалось иллюзией, странной сюрреалистичной картинкой на холсте безумного художника.
Мощный всплеск пламени превратил пульсирующие сердца в прах, пламя жаровен погасло, и лишь холодная синева пентаграммы по-прежнему выхватывала из мрака лицо говорившего.