Сборник поэзии 3
Шрифт:
Пылится фикус под низким кровом Средь равнодушья и духоты, Чтоб в учреждении образцовом Имелось нечто для красоты.
Растенье дремлет под слоем пыли, В неясных грезах текут года, А мимо бойко снуют слепые Без провожатых туда-сюда.
1999
Андрей Добрынин
Добрынин был поэт огромный, А Пеленягрэ просто крупный На этой почве Пеленягрэ Взрастил свой замысел преступный.
Он приглашал коллегу в гости И там закармливал, как свинку, Добрынин же, как все поэты, Был рад пожрать на дармовшинку.
Но он не
Как он дошел до этой мысли, Хитрец, заешь его подагра? Шашлык-машлык и зелень-мелень Везде таилася "Виагра".
Вот говорят, что молдаване Все простоваты от природы, А я скажу, что очень редки Такие хитрые народы.
Сравнятся с ними в прохиндействе, Пожалуй, только эфиопы, Да и не нынешние даже, А те, что жили до потопа.
Добрынин, прежде хладнокровный, Вдруг стал до женщин страшно падок. Число любовниц возрастало, Здоровье же пришло в упадок.
А он все поглощал "Виагру" И вот дошел до приапизма, Но если заимел такое, То все, каюк, пишите письма.
Об этой гибельной хворобе Не стоит думать как о чуде. Все приаписты, несомненно, Больные, конченые люди.
И тот, кто с завистью взирает На фаллос, вечно утолщенный, Пусть знает: перед ним страдалец, На казнь судьбою обреченный.
Андрей Добрынин
Томимый зудом приапизма, Добрынин тратил силы в блуде. Плевать хотел он на советы, На то, что говорили люди.
Для приаписта труд любовный Гораздо больше, чем привычка. Остановиться он не может И догорает, словно спичка.
Так догорел поэт Добрынин, И стал, заешь его пдагра, Один поэт огромный в мире Виктор Иваныч Пеленягрэ.
1999
Андрей Добрынин
С жутким хрустом толстуха по гальке идет, И в глазах у толстухи ни проблеска нет. Безобразье толстуху ничуть не гнетет Для нее это слишком абстрактный предмет.
При ходьбе сотрясается складчатый торс, Ягодицы - как чаши огромных весов, Из промежности лезет седеющий торс, Выбиваясь из-под допотопных трусов.
Попирает чудовище гальку - хрусть-хрусть, К шашлычкам по асфальту подходит - вжик-вжик. Пусть потом она плюхнется в море - и пусть Возмущенное море зальет Геленджик.
Всякий город, где терпят подобных толстух, Этой участи горькой достоин вполне, Ведь в толстухах поруган таинственный дух, Ощущаемый в девушке, в ветре, в волне.
О бугристая, жабья, безмозглая плоть, Вся в прожилках, ветвящихся вроде корней! Я мечтаю булавкой тебя уколоть, Чтобы сквозь эти складки пронять побольней.
И когда тебя эта булавка кольнет А ее окунул я в волшебный настой То в гляделках твоих та девчушка мелькнет, Что тобою была и цвела красотой.
1999
Андрей Добрынин Чуть шевельнусь я - и кричу от боли. Всему виной - избыток алкоголя. Не рассчитал движение одно И вот лежу на койке, как бревно.
В боку при всяком выдохе недобро Похрупывают сломанные ребра, И
Я сам немыт, и все смердят в палате, А сетчатые шаткие кровати Придумал, верно, кто-то из СС Мы спим на них, согнувшись буквой "С".
А при кормежке весь кипишь от злости С такой-то дряни как срастутся кости? Но ведь управы не найти нигде Вот так и жрешь перловку на воде.
Ты полагал, что ты - крутая птица, Однако есть районная больница, Пусть там леченье - пытка и страда, Но там гордыню лечат без труда.
Пойду в сортир я мелкими шажками, С курящими там встречусь мужиками И, уловив их взгляды на лету, Во всех глазах смирение прочту.
1999
Известно, что мы все играем роль Кому какая в жизни выпадает, Но ежели за нас возьмется боль, То все наигранное с нас спадает.
Ты в роли избранной стяжал успех, Но это только внешнее отличье, И боль, придя, уравнивает всех, Но тех - в ничтожестве, а тех - в величье.
Амбиции, претензии - пустяк Перед нуждой в спасительном уколе, И остается лишь простой костяк Из мужества, терпения и воли.
Куда трудней не в спорах побеждать, Не в бегство обращать чужие рати, А до утра ни стона не издать, Чтоб не будить соседей по палате.
1999
Андрей Добрынин
Зря притязает на титло поэта Тот, кто не в силах сочинить сонета, Ведь только тот, кто знает ремесло, Носить достоин славное титло.
Безрукий дурень отрицает это. "Корпеть над формой - низко для поэта",Он повторяет - для него мало Сонетных строчек строгое число.
Бездарность, хоть безмерно многословна, К себе относится весьма любовно И в перл возводит всякое вранье Хоть и дерьмо, а все-таки свое. Дыши, поэт, размеренно и ровно, Напрасный труд - оспоривать ее.
1999
Фанаберии мало в простом человеке, Принести ему радость - нетрудное дело. Можно жарить, к примеру, при нем чебуреки, Чтобы корочка в масле кипящем твердела;
Чтоб ему улыбались гречанки и греки, Чебурека ворочая плоское тело, Чтоб сто грамм наливали ему как в аптеке, Если б крепости винной душа захотела.
Человек о своих забывает невзгодах, Погрузив в золотое пузцо чебурека Полукружья зубов и обкапавшись соком. Вспоминает он вдруг, что приехал на отдых, Что обжорство естественно для человека, Что нельзя натощак размышлять о высоком.
1999
Андрей Добрынин
Заполнили весь мир своей игрой На тростниковых дудочках сверчки; На фоне звезд, над темною горой Висят мутно-лиловые мазки.
Мне не понять, что означают те, Начертанные кистью неземной, Таинственные знаки в высоте, Вращаемые медленно луной.
Магические кольца и крюки, Пронзенные звездою кое-где, Плывут в ночи подобием строки, В осмысленной безмолвной череде.
Под ними бухта бликами кипит, Беззвучного движения полна, И тополя, вонзенные в зенит, Окатывает отблесков волна.