Сатириконцы
Шрифт:
Наконец, он же вел — за подписью Ave — и «Почтовый Ящик». «Ящик» этот славился. Многие читатели начинали чтение журнала с него.
Был ли он остроумен?
Трудно сказать. Остроумие, как известно, оценивается в зависимости от времени, от множества обстоятельств.
Вот несколько ответов, взятых наудачу.
Автор пишет:
«Я начал писать только благодаря вашему журналу».
Ответ:
«Первый раз слышим, чтобы наш журнал приносил несчастье».
«Мои стихи — это не фунт изюму».
Ответ:
«К сожалению».
Ответ такому-то:
«Рассказ
«Дома все наши смотрят на мои писанья, как на глупость».
Ответ:
«Поверьте, что в нашем журнале вы почувствуете себя как дома».
Затем, Аверченко — один — придумывал почти все темы для рисунков, которые раздавал на еженедельных редакционных совещаниях художникам.
В работе был он честен, принципиален.
Как-то (кажется, в 1915 году) Аверченко был приглашен Николаем II во дворец — читать свои рассказы.
Он не растерялся и решительно отказался от этой чести.
Для проверки своего решения он обратился за советом к П. Милюкову, тогдашнему авторитету для буржуазной либеральной интеллигенции. Говорили, что твердого совета Милюков Аверченко не дал, но все же не утверждал, что читать ему следует.
Аверченко во дворец не поехал.
Номера «Нового Сатирикона» составлялись — по тем временам — довольно смело.
Бывали резкие столкновения с цензурой. Аверченко часто ездил в цензурное управление объясняться и настаивать на пропуске того или иного материала.
Февральскую революцию он принял, как личный праздник. Он ликовал, много шутил, смеялся, готовился работать по-новому.
Одним из самых боевых и блестящих номеров «Нового Сатирикона», вышедшего в дни февральской революции, следует считать № 11 (1917 года).
На обложке — рисунок А. Радакова: забор Зимнего дворца, кол, корона и усы Николая II в виде мочалы. Подпись: «Сказочка. Был двор, на дворе — кол, на колу — мочало… не начать ли сказочку сначала?» — «Нет уж, пожалуйста, увольте!»
На первой странице — ставшая исторической шутка Аверченко: перепечатан полностью манифест Николая II об отречении, внизу — «скрепил министр императорского двора Фредерикс» и — ниже: «Прочел с удовольствием — Аркадий Аверченко».
В номере отрывок из «Облака в штанах» В. Маяковского под заголовком «Восстанавливаю». В этом отрывке, ранее посланном в цензуру, было искажено много мест, в том числе одно пророческое:
Где глаз людей обрывается куцый — главой голодных орд, в терновом венце революций грядет шестнадцатый год.В конце номера напечатано следующее:
«Постановление.
За составление, напечатание и распространение настоящего номера „Нового Сатирикона“ —
приговариваются:
Редактор Аркадий Аверченко — к лишению всех прав и смертной казни через повешение.
Секретарь Ефим Зозуля — к лишению некоторых прав и повешению.
Сотрудники:
Типография, в которой печатается настоящий номер, закрывается навсегда, владелец ссылается на поселение, метранпаж и наборщики подлежат арестантским работам от 2 до 6 лет.
Газетчики за распространение номера подлежат штрафу не свыше 500 рублей».
Все это было бы, если бы у нас был прежний режим, будь он проклят.
Но так как Россия сейчас свободна, то все обстоит благополучно, и все мы находимся на своих местах.
Да здравствует Российская Республика! Да здравствует свобода!
После этого номера и еще одного-двух «Новый Сатирикон» стал неузнаваем. Его, как всю буржуазную прессу, потряс «Приказ № 1». Начались плоские, шаблонные и злобные шуточки — шаблонные, потому что они ничем не отличались от выпадов самых дешевых, уличных бульварных газет, журнальчиков и листов.
Что стало с Аверченко? Куда девались его спокойствие, благодушие? Он ожесточенно спорил, повторяя все сплетни и клеветы о большевиках, все нелепые выдумки оголтелой буржуазии, нимало не заботясь о логике, о каком бы то ни было смысле оголтелых нападок.
Бывали в то время споры в редакции, по низкому своему — просто с точки зрения обыкновенной житейской логики — низкому уровню, немыслимые в прежние годы.
Помню такой спор.
Появилась в газетах заметка о том, что где-то в Сибири в какой-то городской совет затесался беглый уголовный каторжник.
Возможно, что заметка вообще была лжива. Но даже если б это было верно — давало ли это повод и могло ли дать основание для идиотского утверждения, что во всех советах сидят уголовные?
Но с Аверченко пришел в редакцию какой-то расфуфыренный тип, который утверждал именно это.
Конечно, с ним не следовало спорить. Это была обычная провокационная клевета. Но все-таки один из сотрудников журнала возмутился и сказал:
— Ну как вы, взрослый человек, имеющий хотя бы начальное образование, если вы даже просто грамотны, можете отстаивать такую нелепицу?! Если в один совет затесался уголовный — допустим, что это даже верно, — откуда следует, что во всех советах сидят уголовные?.. Почему? Кого может убедить такая явная, идиотская нелогичность? Для чего вы это говорите?
Но Аверченко яростно принялся защищать своего спутника, принадлежавшего, очевидно, к той среде, с которой в это время не разлучался Аверченко.
Это была среда опереточных актеров и режиссеров, а также актеров театра Миниатюр, где ставились пьески-инсценировки аверченковских рассказов.
Поистине, интересы людей заслоняют, отодвигают, уничтожают всякую, даже минимальную и, казалось бы, общеобязательную логику.
Это был конец «Нового Сатирикона». Он с каждым номером становился все хуже и хуже. Подбирались и печатались в нем самые дрянные уличные сплетни и клеветы.