Сатириконцы

Зозуля Ефим Давидович

Потемкин Петр Петрович («П. П. П.»). Поэт. В одной из французских газет я прочел заметку, что он умер в Париже. Писал в «Новом Сатириконе» не очень часто, большей частью — грустные стихи.

Мне запомнилось четверостишие:

Все проходит мимо, мимо Все у смерти на причале. Хрупки звуки этой песни, Как стекло в моем бокале.

Александр Рославлёв. Поэт.

Колоссального роста человек. Казалось, этот будет жить вечно. Но я поразился, когда встретил его в Москве, в 1919 году. Над его ростом, толщиной и огромным животом обычно шутили. На него беспрерывно рисовали шаржи.

Он говорил:

— Я в литературу животом пройду.

И вдруг — в 1920 году — умер.

В «Новом Сатириконе» печатал стихи.

Печатал иногда в «Новом Сатириконе» стихи — тоже скончавшийся (в 1938 году) — Осип Мандельштам.

Иногда присылал стихи из Николаева Владимир Винкерт.

Это был фанатик своего рода. У отца его была гостиница. В одном из номеров, чуть ли не до потолка заваленном газетами, журналами и книгами, жил поэт и с необычной энергией работал над своими стихами. Работал фантастически-страстно.

Вот образец его стихов:

Вечер. Двое. Подворотня. У нее на щечках пудра. У него в кармане сотня. Ряд пустых бутылок. Утро. У него на роже пудра. У нее в кармане сотня.

Были у него стихи и посложнее, и глубже.

Был он чрезвычайно любезным и приятным человеком. Где он сейчас — мне неизвестно.

Печатался иногда в «Новом Сатириконе» и С. Городецкий («Сатир»).

Редактор и основатель «Нового Сатирикона», а также главный и основной его сотрудник, Аверченко, эмигрировал.

Давно смеются над некоторыми незадачливыми музейными гидами за то, что взлеты и падения — иногда даже отдельных художников — они объясняли экономическими и финансовыми сдвигами в стране. «Рост промышленного капитала… — вещали они, — отразился на творчестве такого-то художника» и т. д.

Над этим справедливо посмеялись, и подобная «социология», кажется, прекратилась.

По отношению же к Аверченко хочется сказать именно этими упрощенными выражениями, что его, выходца из бедной семьи, простого хорошего парня, погубил именно этот «рост промышленного капитала», погубил его собственный, им нажитый капитал, развивший в нем типичные черты буржуазного выскочки, но это не смогло, однако, сразу и даже в течение продолжительного времени заглушить то хорошее, чуткое, человеческое, что было у Аверченко от природы, от народа, из которого он вышел.

Все же буржуазные навыки и свойства постепенно развивались в нем. Среда буржуазных и «великосветских» прихвостней постепенно его засасывала и привела к полному буржуазному окостенению.

Великая Октябрьская

революция дифференцировала общественное сознание, и Аверченко, к сожалению, полностью определился как враг социалистической родины и ее народа.

В 1921 году в «Правде» появилась статья В. И. Ленина, озаглавленная «Талантливая книжка».

В ней идет речь о книжке Аверченко, изданной в эмиграции.

В этой книжке были собраны эмигрантские писания Аверченко.

Нечего говорить, что блестящий разбор Владимиром Ильичем эмигрантских контрреволюционных рассказов Аверченко до конца показал классовое лицо разъяренного буржуа. Те черты, которые постепенно росли в Аверченко, находя сначала «невинное» выражение в буржуазном сибаритстве и снобизме, затем, после 1917 года, в контрреволюционных настроениях еще обывательского типа — развились и образовали законченный лик классового врага.

В. И. Ленин нашел, что многое в книжке изображено талантливо, предложил переиздать книжку, и закончил свою статью так: «Талант надо поощрять».

Несомненно, будущий историк, исходя из блестящей статьи В. И. Ленина, сумеет — на основании всех книг Аверченко — подробно определить: что в нем было от классового врага и эмигранта и что — в период его работы на родине — от человечности и человечно-направленного таланта, который был для него характерен в течение ряда лет.

Аверченко умер в Праге — по слухам — всеми покинутый и совершенно одинокий.

Редакция «Нового Сатирикона» находилась, как я уже упоминал в этом очерке, на Невском проспекте, 88, во дворе, налево, на третьем этаже.

Это большая квартира. В ней находились — редакция (одна комната), кабинет заведующего конторой и издательством, контора (одна комната), экспедиция (две комнаты) и, кроме того, оставались еще три комнаты, в которых жили посторонние люди.

Склад издания находился тоже в этой квартире — в одной из двух больших комнат экспедиции. В этой комнате на просторных полках лежали комплекты и множество отдельных номеров журнала.

В 1920 году после длительной отлучки из Ленинграда я приехал в этот чудесный, прекрасный, так привлекающий всякого, кто хоть немного жил в нем, город. С каким упоением я бродил по его улицам и проспектам!

Разумеется, я зашел и в помещение бывшей редакции, конторы и экспедиции «Нового Сатирикона».

В квартире жили какие-то люди. Все комнаты были заняты под жилье.

На мой вопрос, где номера журнала, оставшиеся на складе книги и прочее, мне ответили, что здесь раньше жили другие жильцы и в холодные месяцы 1919 года все вытопили.

Зашел я и на Троицкую, 15, где жил Аверченко.

Квартира Аверченко была заколочена, а человек в серой поддевке, сидевший у ворот и исполнявший обязанности дворника, долго переспрашивал меня, неправильно повторяя фамилию «Аверченко», и, наконец, ответил, что в этом доме таких нет…

Москва. 1939 год. Октябрь