Сатириконцы

Зозуля Ефим Давидович

Радостно, что он нашел себя и сумел проявить полностью свое дарование в советский период своей работы и заслужил сочувствие советской литературной общественности.

Смертей много… Совсем недавно (в 1938 году, как и Владимир Воинов) умер поэт, сценарист и драматург Александр Сергеевич Вознесенский, тоже много печатавшийся в «Новом Сатириконе».

Его занимала преимущественно «женская» тема, на которую он любил и привык писать трагически:

Нет горше одиночества,

Как одиночество вдвоем!

восклицал он в одном из своих стихотворений.

Писал он об изменах, о женском лукавстве и всегда в тонах прозаически осуждающих, патетически превыспренних…

Часто «грозил» женщине своего круга уходом к «Гапке», крестьянской простой девушке, у которой руки в навозе…

Кроме женщины, он усиленно занимался на страницах «Нового Сатирикона» и собой. Собой он был тоже якобы недоволен.

Долой меня!

кричал он в дни февральской революции. «Ко всем „долой“ хочу еще одно „долой“ добавить».

Он ненавидел будто бы себя «вчерашнего» и хлопотал о себе завтрашнем.

По сути это мелкая индивидуалистическая теоретика, которую не без самодовольства и самолюбования проповедовал Вознесенский в своих стихах.

Иногда же он, впадая в крайний пессимизм, писал и такие стихи:

Как я надоел себе самому Со своими цепкими думами, Со своим изворотом! В леса бы, неведомые никому, С болотами, зелено-угрюмыми, И сделаться бегемотом!.. Но знаю, что, даже сделавшись им, я В своей же самке Вызвал бы отвращение… Нет: только увидеть свое имя В траурной рамке Газетного объявления!

Аверченко печатал эти в меру эротические и в меру «философские» стихотворные произведения — ибо чего только не нужно было большому сатирическому журналу?

Нужен был и такой «товар».

И опять смерть…

Года три назад умер человек, имя которого тесно связано с понятием «сатириконец».

Исидор Гуревич.

Это имя не очень прогремело как имя писателя-юмориста, хотя и очень часто появлялось на страницах «Нового Сатирикона», но без него комплекты журнала представить себе даже нельзя.

Его коротенькие рассказы очень часто появлялись на страницах «Нового Сатирикона» и, собранные, вышли также и большой книгой «Бархатные когти».

Исидор Яковлевич Гуревич был на редкость чистым и честным человеком, с большим чувством достоинства и подлинной деликатностью.

Писал он рассказы какого-то особого типа. Они были явно неострые, плосковатые, нетонкие, и в то же время веяло от них чем-то чистым.

Есть такие люди: они острят неважно, но их слушаешь и улыбаешься сочувственно, а иногда

смеешься от всей души, более охотно, чем когда слушаешь присяжного остроумца.

Таков был юмор Гуревича.

Он и в жизни был такой. Встретит, остановит и начнет что-то рассказывать, — уже как будто и слышанное, во всяком случае, не новое. Рассказывает с увлечением и сам смеется — большим ртом на некрасивом, худом и, все же чем-то приятном лице, и слушаешь его, поневоле, и сам начинаешь смеяться — весело и непринужденно.

Был у него брат. Не писатель — какой-то коммерческий служащий, но зажиточный, любивший литературу и писателей. Как-то он устроил у себя званый вечер и — то ли ему подсказал Исидор Яковлевич, то ли он сам захотел видеть у себя «сатириконцев», — но он послал приглашения…

Пришли только молодые сотрудники «Нового Сатирикона» — М. Пустынин, Евг. Венский и еще другие, привыкшие проводить вечера не на церемонно-званных вечерах, а в кафе и дешевых ресторанчиках…

В разгар ужина один из нас под влиянием водки вообще забыл, где он находится, и, громко рассуждая о чем-то, выразительно показал домашней работнице два пальца и громко, через весь стол, приказал:

— Два раза кофе по-венски…

Братья жутко переглянулись. Никогда не забуду бледного и милого лица Исидора Яковлевича…

С его обликом никак не вязалось неисправимо-ресторанное поведение нашего товарища…

Я упомянул Михаила Яковлевича Пустынина, здравствующего и работающего.

В годы, когда я работал в «Новом Сатириконе», он тоже работал много.

Он помещал в «Новом Сатириконе» стихи, басни, шутки, пародии.

Они были уже тогда зрелы, как его творчество теперь, шутки, эпиграммы, пародии и прочее были исполнены, как и теперь, мягкого юмора, какого-то особого беззлобного пустынинского типа.

Тогда казалось, что Пустынин разойдется, осмелеет, озлится, но прошло двадцать пять лет, и Пустынин остался таким же органически мягким, беззлобным сатириком-юмористом, который вовсе не хочет поразить объект своей насмешки насмерть, а хочет посмеяться над его слабыми сторонами без наступления, издевательства и сатирического улюлюканья…

Перечитываю список сотрудников.

Кого я забыл? Кого не упомянул?

К. Антипов. Писал под псевдонимом «Красный». Стишки как стишки.

По слухам, умер. В 1917 году, сейчас же после февральской революции, оказался вдруг… начальником какой-то петроградской тюрьмы или заместителем начальника.

Мы все бросились к нему, чтобы он помог нам видеть арестованных царских министров.

Он помог. Через кого-то нам сообщили, что арестованные министры содержатся еще в здании Государственной Думы, в Таврическом дворце.

Мы, несколько человек, поехали, нас пропустили, и мы видели арестованных министров. Они сидели у высоких окон, огороженные стульями, и их охраняли матросы.

Георгий Александрович Ландау.

Писал рассказы. В настоящее время живет в Москве. Работает в качестве инженера.