Саспыга
Шрифт:
Я обещала что угодно и знаю, что с меня спросят. Не обязательно потому, что им нужно; такие правила — как сила тяжести или то, что чем выше, тем холоднее кипящая вода. Они обязательно спросят, но сейчас мне кажется, что я с этим справлюсь.
И буран уже — просто нудный дождь.
7
Благодаря покровительственной окраске куропатка искусно затаивается. А если дерево обломано в рост человека, то наверх надо положить три белых камешка и трижды поклониться. Люди, склонные к апофении, в прежней жизни казались Асе трусоватыми.
Сладко
Куропатка с треском поднимается в паре метров от морды Караша и с гортанным квохтаньем описывает низкую дугу над березой, сверкая ярко-белым подхвостьем. Я провожаю ее взглядом. Снизу доносится суматошный писк, и я резко натягиваю повод. Прямо под копытами суетливо и неловко перебираются через тропу трое цыплят, три пушистых полосатых комка пуха. Добрый знак. Обернувшись, я машу Асе, показываю на тропу; она вытягивает шею, щурится и расплывается в улыбке.
Я жду, пока птенцы одолеют канавку тропы. Наконец цыплята исчезают в зарослях — хотя писк еще слышен. Смотреть больше не на что, можно ехать дальше; но Караш не успевает сделать и трех шагов, когда позади раздается сдавленный полувскрик-полустон. Я останавливаюсь; еще не понимая, что случилось, уже боюсь оглянуться. Короткая вспышка тепла погасла. Уже ясно, что никаких добрых знаков не было — лишь мимолетная выдумка; но шея отказывается поворачиваться, а глаза — фокусироваться, как будто то, что я не вижу, еще можно отменить, как будто если не смотреть, то можно забиться в безопасную щель между мгновениями. Мне приходится бороться с собственным телом, чтобы переместиться в настоящее.
Самое страшное то, что он еще жив. Вмятый копытом в торфяную грязь, почти передавленный пополам, как кусок пластилина под детскими пальцами, он продолжает дергать лапами. Он пищит, разевая клюв, и его вылезший из орбиты, налитый кровью глаз смотрит прямо на меня. К горлу подкатывает разъедающая кислота со вкусом мяса и шоколада. Я хочу хотя бы зажмуриться, но не могу отвести глаз. Проходит несколько бесконечных секунд, равных часам; невозможно, но птенец все еще жив. Я мечтаю отвернуться, пытаюсь изо всех сил, но не могу, а он все еще жив, все еще дергает непомерно крупными лапками крови почти не видно вся осталась внутри
(кровь хлещет из черной дыры в боку перья слиплись стали черными лапки дергаются шуршат сбивают струйки щебенки
проснись)
он все еще жив. Боковым зрением ловлю полный ужаса взгляд Аси — счастливица, она может отвести глаза. Ася открывает рот, и я наконец моргаю и отворачиваюсь. Заранее чувствуя пальцами горячее хрупкое горло под невесомым пухом, начинаю слезать с Караша.
Я повисаю на конском боку, когда Ася говорит:
— Все, не слезай. — Она прерывисто выдыхает. — Все…
Так и не коснувшись земли, я забираюсь обратно в седло. Замахиваюсь на Караша чомбуром; два шага, сильный рывок, когда веревка дергает за шею застывшего на месте
Край последнего уступа — уже не плато, еще не долина. Пышная береза выше колена, низенькие кедрушки и плотные группки пихт высотой с человека — полутундровое редколесье, почти уютное вопреки холоду и ветрам, не дающим деревьям расти.
— Слезай, — говорю я Асе. — Разомнемся, подпруги подтянем…
Хмарь потихоньку расходится, и под ней проступает просторный лог: полоса кедрача, пологая поляна и посреди нее — белые каменные столбы, невозможные и неуместные в своей отдельности. От вида этих скал перехватывает горло. Когда мы с Ильей мечтали и выдумывали, как пробьемся в эти места, каждый раз сходились: здорово бы сделать стоянку рядом с этими скалами, чтобы можно было хорошенько полазать вокруг них, а то и вскарабкаться наверх…
Привстав на цыпочки, я все еще непослушной от холода рукой шарю в арчимаке, обдираясь об грубые углы и выступы. Она должна быть рядом, я всегда запихиваю ее так, чтобы легко достать… Распухшие от внутреннего жара пальцы смыкаются на холодном металле, и, облегченно выдохнув, я наконец вытаскиваю фляжку.
Глоток коньяка растекается по телу ласковым, расслабляющим теплом, от которого колени тут же становятся мягкими, почти ватными. Начинают гореть щеки, и промокшая одежда уже не кажется такой мерзкой. Я передаю фляжку Асе и закуриваю (осталось восемь). Ася апатично отпивает, тщательно завинчивает крышку; вяло машу рукой — не закрывай пока, — но говорить вслух ленюсь. Снова рассматриваю лог и представляю, как буду рассказывать о нем Илье. Стараюсь запомнить детали: ему будут интересны подробности. Меня охватывает радостное возбуждение; только что я ленилась открыть рот — а теперь хочется болтать.
— Вот там, — говорю я Асе, — не под самыми скалами, а чуть ближе, видишь? Ручей и полоса кедрача, отличное место. Можно любоваться скалами прямо от костра.
Ася слабо кивает; видно, что ей ни капельки не интересно, и это огорчает меня и немного возмущает.
— Эй, ну что ты такая пришибленная? — спрашиваю я. — Умаялась? Ничего, мы уже прорвались, полчаса еще пройдем, ну минут сорок, и встанем. И чем ниже, тем теплее. И дождь кончился, смотри…
«Угу», — говорит Ася, запускает руку за воротник и скребет ключицу. Конвульсивно поводит лопатками. Глоток коньяка — это ненадолго; я чувствую, как он распадается во мне на янтарные молекулы и исчезает. Снова подступает холод; от прикосновения мокрой одежды колотит дрожь.
— Слушай… — Я на мгновение опускаю веки. Под ними бьется раздавленный птенец, и я торопливо открываю глаза. — Это случайность. Просто забудь. Не надо такое помнить. Еще глотнешь?
— Не поможет, наверное, — тихо отвечает Ася. — Да нет, я понимаю, я же видела, как он задней ногой… — Она конвульсивно сглатывает и на пару секунд отворачивается, сосредоточенно глядя куда-то вниз и в сторону. — Отвратная случайность.
Она извлекает из внутреннего кармана пачку своих тоненьких сигарет, тщательно вытирает мокрые руки об вытянутый из-под одежек подол футболки, закуривает.