Сашенька
Шрифт:
— В таком случае Снегурочку с Карло нужно отослать из города, — заявил Сатинов. — Немедленно. Лучше прямо завтра. На юг. У меня есть друзья, которые помогут. Помните, я долгое время работал в Закавказском комитете? В деревнях живут простые люди, им чужда политика. Временами я был крут, когда там работал, я ломал врагам хребты, но, когда мог, помогал народу.
— Кто эти люди? Что станет со Снегурочкой и Карло? — билась в истерике Сашенька: она, широко открыв рот, хватала им воздух, но не могла надышаться.
— Сашенька, тебе придется мне
Она кивнула. Сатинов был их последней надеждой.
— Хорошо. Они должны тайно уехать на юг. Я сам сегодня ночью туда отправляюсь, но с ними поехать не могу. Кто-то заслуживающий абсолютного доверия должен сопровождать их «на отдых» — в этом нет ничего подозрительного. Потом этот человек передаст детей другим людям, о которых я говорил.
— Ванины родители?
— Да. Моя мать любит их… — с жаром подхватил Ваня.
— Нет, — отрезал Сатинов. — Они на Грановского. Они постоянно под наблюдением. Они неблагоразумны, и прости, Ваня, маниакально и тупо преданы партии — опасное сочетание.
— Ты знаешь… человека, который мог бы повезти детей в такое путешествие, был бы добр, внимателен к таким миленьким… таким ангелочкам? — спросила Сашенька.
Сатинов взял Сашеньку за руки и пожал.
— Не казни себя. Да, я обещаю, Сашенька, я знаю человека, с кандидатурой которого ты согласишься. Но даже ему будет неизвестно, где потом окажутся дети.
— Они станут жить вместе? Пожалуйста, скажи, что вместе.
Они любят друг друга. Они нужны друг другу, и без нас… Ираклий отрицательно покачал головой.
— Нет. Если бы они попали в детдом НКВД для детей изменников Родины, их бы разлучили, имена изменили. Кроме того, могут объявить всесоюзный розыск: искать брата и сестру, — их найдут. Безопаснее их разлучить. Сейчас тысячи бездомных детей, даже миллионы, их полно на вокзалах.
— Но это означает, что они потеряют не только родителей, но и последнюю родную душу. Они перестанут быть одной семьей. Ваня, я этого не переживу. Я не смогу на это решиться. Сможешь, — отрезал Ваня. — Сможешь.
— Их поселят в разных семьях, — продолжал Сатинов. — У меня есть на примете простые бездетные люди, никоим образом не замешанные в политике, очень порядочные. Если вы вернетесь, если за этим ничего нет, если вас просто отправят в ссылку и вы долго не сможете жить в Москве, — обещаю, потом вы получите своих детей! Они приедут к вам, где бы вы ни находились. Но если нет, если все настолько плохо…
— Скажи мне, пожалуйста, что это за семьи? Кто они? — надтреснутым голосом молила Сашенька.
— Никто не будет знать, где они живут, только я один. Помощь детям «врагов народа» может нам всем стоить головы. Но я помогу, Сашенька. Документы будут утеряны, дети исчезнут. Вы не одни. Многие в 1937 году отослали своих детей из города. Вот что я предлагаю. Если вы согласны, клянусь, я буду приглядывать за вашими детьми до последнего вздоха. Это станет смыслом моей жизни. Но на это необходимо решиться
Ваня с Сашенькой обменялись взглядами. Наконец она повернулась к Сатинову.
— Ой, Ираклий, — выдохнула она и кивнула.
Она попыталась обнять Сатинова, но он отшатнулся; ей были понятны его чувства, она сама их испытывала.
Когда их обреченные друзья в тридцать седьмом ходили по тонкому льду, ожидая ареста, она избегала их как зачумленных, потому что в те времена подобные знакомства могли оказаться фатальными, — как однажды сказал Сатинов, «предательство — удивительно заразная болезнь». Теперь она была зачумленной, а ее дорогой друг помогал ей.
— Спасибо, — тихим голосом сказала она. — Ты порядочный человек, настоящий коммунист.
— Поверь, я не такой хороший, — ответил Сатинов.
Она вновь потянулась к нему, но он высвободил руку из ее пальцев и встал. Этот жест испугал ее больше всего. Настоящее было туманным. Он решил спасать будущее. — Ладно. Сначала мне нужно дать телеграмму. Сегодня ночью соберите детей. Вы можете отослать их из дома в любое время начиная с завтрашнего утра. Или можете дождаться, пока одного из вас арестуют и вы узнаете больше. Тебя завтра направляют в Сталинабад, да, Ваня? Но если тебя арестуют, ты сможешь отправить жене весточку? Я выезжаю сегодня ночью спецпоездом и завтра буду в Тбилиси. Я возглавляю комиссию ЦК и целый месяц проведу на юге. И это настоящая удача, это значит, что я смогу вам помочь. Подробности телеграммой. Это важно: если вас арестуют, мне понадобится некоторое время, чтобы пристроить детей, пока их не начали искать компетентные органы. Ваня, ты понимаешь, о чем я. Выбросьте из головы саму мысль о самоубийстве. Прикройте меня, чего бы это ни стоило, я все сделаю. Теперь пункт первый. Каролина сможет отправиться с детьми в путешествие?
Каролина шагнула из тени.
— Разумеется.
Сашенька посмотрела на эту худую как жердь немку из Поволжья.
— Каролина, ты слышала, о чем мы говорили? Ты все слышала?
Каролина кивнула, снедаемая страхом, Сашенька задавалась вопросом, а не предаст ли их Каролина. Откровенно говоря, они не могли никому доверять.
— Я пойду с этими детьми даже на край света, — сказала нянечка с немецким акцентом.
У Сашеньки навернулись слезы. По неумолимой решительности в глазах Каролины, по сжатым губам она поняла, что няня стала невольной свидетельницей их страданий.
— Тогда иди к нам, — пригласила она. Различия между хозяевами и прислугой были в секунду отброшены, власть спасти (или уничтожить), данная и тем и другим, уравняла их.
— Каролина, — сказал Сатинов. — Ты понимаешь, что происходит. Меня здесь не было. Ваня, Сашенька, последний раз мы встречались за обедом на Грановского, я был с женой. О политике не говорили. Мне ничего не известно о вашей судьбе. Вы должны забронировать для Каролины билеты как можно скорее. Позвоните на станцию, время работает против нас, звоните сейчас, немедленно.