Саркофаг
Шрифт:
О железной дороге, что проходила рядом с монастырём, я рассказывал. Повторюсь:
Холмы, холмы, холмы! Меж холмами — река. У реки — город. Центр. Окраины города — на холмах. Всё просто и понятно. Монастырь строился в стороне от города на самом высоком из холмов. Никто и никогда не мог подумать, что через триста лет после окончания строительства монастыря, холм, на котором его выстроили, придётся разрезать для полотна железной дороги. Разрезали. Проложили колею, и колея выходила на мост через реку. Гимн старинному мосту исполнялся мною ранее и неоднократно.
Разрезанный железной дорогой участок холма длиною не более двух километров, и это место было самым удобным и благодатным для посадки на проходящие составы. Каким бы состав не был по весу и длине, но в "ущелье" он всегда замедлял ход потому, что
Делалось всё просто: я спускался по откосу высотою метров в сто к полотну железной дороги и ожидал эшелон. Что он приближается — так об этом он давал знать сигналом, когда въезжал на мост. Правила такие на железной дороге всегда существовали: давать звуковой сигнал при въезде на мосты. Для чего локомотив ревел — этого не знаю и до сего дня.
От моста до места, где я обычно поджидал транспорт, было не более километра, и после гудка паровоза, возвещавшего, что он входит на мост, у меня начинало учащённо биться сердце. Что в это время мои юные почки впрыскивали адреналин в кровь — этого тогда я не знал. Чего было волноваться? Ход у эшелона тихий, выбрать вагон с подходящей тормозной площадкой, выровнять свой ход с ходом эшелона, вцепиться "мёртвой хваткой" в нижнюю ступеньку и вскарабкаться по ней на площадку — было простым делом! Так чего я волновался!? Причина волнения была одна: "будет ли вообще хотя бы одна тормозная площадка!?" Главным всегда было — это вцепиться в первую, нижнюю ступеньку, лечь на неё животом, подобрать ноги — и всё, ты едешь! Только сегодня понял причину своих тогдашних волнений:
"а вдруг во всём эшелоне не окажется ни одной тормозной площадки!?"
После пяти, или шести посадок, техника отработалась до совершенства. Могу сказать, что я тогда даже немного и обнаглел: меня перестал удовлетворять тихий ход эшелона, мне стало нравиться садиться на большей скорости. Это восторг, это коррида! В неполные десять лет я превратился в "наркомана": сам того не осознавая, мне хотелось получать адреналин в собственную кровь.
А прыжки с тормозной площадки!? Скажите, многие ли знают, как нужно правильно сойти с движущегося транспорта? Мало знать КАК, нужна и практика, нужно уметь такое.
В "трудах "вождя всего советского народа" не всё было забубённым, я согласен с его "мудростью": "ТЕОРИЯ БЕЗ ПРАКТИКИ — МЕРТВА!" Правда, не уверен, что сию мудрость породил "вождь", мог и "позаимствовать". Кто сегодня установит истину? Рождать такие истины было не его профилем. Пожалуй, он это украл у кого-то из "ближнего окружения", а обворованного — убил. Но всё едино ему спасибо "за наше счастливое детство".
Тогда выработал и практику схода с движущегося транспорта. Изумительную, совершенную практику, которая не позволила переломить ни единой конечности за многие годы общения с подвижным составом. А сколько их было посадок и сходов! При любой скорости… ну, может, и привираю в данном месте насчёт скорости… И мозг мною правильно управлял: автоматически вырабатывал команду на посадку в данный эшелон, или же говорил:
— Нет, на сей раз ЭТО ты сделать не сможешь, не рыпайся! — и я всегда слушался неизвестного голоса. Постарев, понял, что такие команды давал мой Ангел-Хранитель, который представлен к каждому из нас. Ослушники, что не выполняли рекомендаций своих Ангелов и следовали "дурным примерам", теряли руки и ноги, а иногда жизни целиком. Никто не станет спорить, что общение с движущимся транспортом — крайне опасное занятие.
Всё, чему научишься в сопливом детстве, остаётся до смерти. Я и сейчас, в 70, чётко могу сесть и сойти с движущегося транспорта. Ах, какая досада, что нет нужды такое делать! Сегодня всё нужно делать чинно и без спешки. А иногда так хочется прыгнуть под откос! Так в чём дело, возьми и сигани! Кто тебя держит, пердун ты старый?!
О чём говорят спортивные законы? "Тренировки, тренировки и тренировки!" Итог длительных тренировок — высокий результат. Высокий результат — это награды. Большие или малые. Моральные и "физические". Деньги, то есть. Но не могу принять одно:
* * *
В посадке на движущийся состав и сход с оного перед входным семафором станции, мне не было равного. Завышаю свои возможности: соревнований по указанному виду спорта между любителями никто не устраивал. Способности каждого из нас в этом виде "спорта" служили только ему, за него никто не садился на движущийся состав. На сегодня в "большом" спорте всё точно так происходит, как и у нас когда-то: твои достижения — это твои достижения, а мне от них — "ни холодно, ни жарко". Может, поэтому у меня на сегодня такое отношение к спорту? Никто вместо меня не прыгал с тормозной площадки, руководствуясь командами "компьютера", что имелся в моей черепной коробке. Мой "компьютер" служил без сбоев и "зависаний", поэтому ни ссадин, ни ушибов на моём тщедушном теле от прыжков на ходу с товарных составов не было.
Глава 9. Восторженная.
Путь от монастыря до станции — пять. "Ошибочными" их называю потому, что в сорок третьем "асы" советской авиации вместо станции "клепали" бывший женский монастырь. "Асов" и понять можно: они зарабатывали "святость" на будущее.
Путешествия от монастыря до станции пять "ошибочных" километра, из-за которых нам доставались когда-то "гостинцы", как от вражеской, так и от родимой авиации, не всегда оканчивались удовольствием от посадки на тормозную площадку. Случалось, что проходила большая часть эшелона, а хорошей площадки всё не было. И тогда я шёл на такое безумие, от которого нынче становится страшно: делал попытки забраться прямо в теплушку к солдатам. Мной руководил страх: сегодня больше эшелонов не будет, и если я не смогу на нём добраться до станции, что тогда?! Солдаты, видя мои попытки, пугались, ловили за руки и втягивали в вагон. Кто ругал, кто давал лёгкий подзатыльник за опасные занятия, но все начинали меня кормить. Блаженные времена, и я их люблю: они были голодными, но они состояли из ожидания моментов, когда можно было что-то съесть. Это была основная радость тех времён: ожидание момента, когда проклятый "мешок" можно было наполнить пищей! Любой!
Десятилетние мальчики и девочки нашего времени! Несчастные вы: у вас нет радости от встречи с пищей, лишены удовольствия от мысли "когда я поем"!?
Сегодня так думаю: я был тощ и лёгок настолько, что ухитрялся босиком догонять тормозные площадки! Откуда у меня были силы для таких забав? Почему, будучи от природы дохлым, недавно перенёсшим тиф, особой "реабилитации" пищевыми калориями не получавший, всё же был бодр и лёгок? Или я вру, что был голоден? Если было так, то какой бы из меня был "стайер"? Как бы я мог играть в "догонялки" с товарными вагонами? Или это была неосознанная йога? Пожалуй, что так: в самом деле, йога не предусматривает обжорства, йога, каждую, отправленную в утробу пищевую калорию, направляет на жизнь и деятельность тела, но ни в унитаз. Что у меня сегодня висит впереди? Нынешнее моё любимое пузо — : результат древних страхов смерти от голода.