Самые близкие

Доронина Слава

Я, конечно, верю, что у нас с Бусинкой все впереди. Первая ночь вместе и много других ночей, ее улыбки, слова, шаги. Все это обязательно будет! Просто нужно немного подождать.

— Малышка так реагирует на твой приход, — замечает вчерашняя медсестра. — Моя смена сейчас заканчивается. Два дня теперь будет работать Галина, я предупрежу, что ты у нас адекватная мамочка. Как наберешься сил, приходи к дочке чаще. Посмотри, как активно она сразу начинает себя вести. Ресничками хлопает, кулачки сжимает.

Бусинка смотрит на меня

черными глазами, которые кажутся самыми умными и красивыми на свете. Я трогаю дочь, провожу пальцем по маленькой ладошке. Внутри по-прежнему больно, но с каждым днем, с каждой новой встречей я наполняюсь уверенностью, что все будет хорошо. Обязательно будет! Ведь Бусинка выжила вопреки прогнозам врачей.

Однако у любой надежды есть свойство расширяться, словно большой воздушный шар, а потом сужаться от холода действительности. Нам предстоит так много всего пережить... Однажды я заставила себя верить в лучшее, очень ждала возвращения Андрея и тоже думала, что у нас все будет хорошо. Только в итоге мое сердце оказалось разбитым.

В палате даю волю слезам. От эмоций. А еще из-за груди. Ее распирает от молока. Его так много! Хоть и сцеживаюсь, но неприятные ощущения и чувство, будто у меня поднялась температура, не покидают с самого утра.

Медсестра заходит в тот момент, когда я корчусь в ванной от боли, пытаясь хоть немного сцедить молоко. Говорит идти на кровать и причиняет невыносимые страдания, разминая мою грудь руками. Чуть сознание не теряю, но когда все заканчивается, и впрямь чувствую облегчение и даже могу сцедиться.

— Сейчас я за кремом специальным схожу и намажу. Посиди так, — просит медсестра.

Вымотанная болью, я зажмуриваюсь и судорожно дышу, не веря, что пытка позади. На форуме встречались исключительно положительные отзывы о грудном вскармливании, ни одна мама не сказала, что это может быть так ужасно. Распахиваю глаза, услышав, как дверь открывается. Собираюсь поблагодарить медсестру за помощь, но так и застываю с открытым ртом, потому что в палате стоит Андрей.

Он смотрит на меня. Не сводит взгляда с лица, опускает его ниже.

Бросает в жар, а потом сразу в холод — запоздалая реакция на появление Ковалёва. Тянусь к простыне и прикрываю ею грудь, сильно смущенная, что меня застали почти голой.

— Вот, Яна, — запинается медсестра, чуть не сталкиваясь с Андреем. — Обязательно помажь., а А если снова будет больно, то зови. — Она оставляет крем и уходит.

Меня так сильно трясет, что приходится обхватить себя руками.

— Мне... — И голос дрожит. Но я придаю ему твердости. — Мне нужно привести себя в порядок. Ты не мог бы выйти?

— Да, конечно, — отмирает Андрей и отворачивается, даже не думая покидать палату.

Происходящее просто нереально уложить в голове. Я поправляю платье и смотрю на спину Ковалёва. Боль теперь не только физическая, но и душевная. И она даже мучительнее той, что я испытывала несколько мгновений назад.

—

Всё, — шелестит мой голос. — Можешь повернуться.

Во рту сухо, в виски словно залили свинца.

Андрей поворачивается и опять смотрит. На меня, на живот, где еще недавно была наша с ним дочь.

— Ты был у нее? — тихо спрашиваю.

— Только что...

Я так надеялась, что мы сделаем это вместе! Со вчерашнего дня представляла эту встречу и нас троих... Пора бы уже привыкнуть, что моим мечтам не суждено сбываться.

Андрей подходит ближе, садится на стул напротив.

Внешне Ковалёв все такой же, но глаза… Его глаза сейчас — пылающая бездна. Никто из нас не будет прежним.

Отчего-то невольно плыву, когда чувствую знакомый аромат. Опять накатывают воспоминания, но уже не те, где было хорошо, а как я страдала и боялась быть одна. Взгляд застревает на шее Андрея, выступающем кадыке и сексуальной ямочке над ключицей. Чуть ниже у него на груди шрам, я помню. Теперь у меня тоже есть. Только на животе.

Еще отчаяннее охватывает жаром, когда наконец собираюсь произнести, что сильно сглупила, сказав, что он не отец Бусинки. Но Андрей вдруг протягивает руки и, аккуратно обхватив за талию, тянет меня к себе и сажает на колени. Крепко обнимает, зарывается лицом в волосы и шумно, тяжело дышит.

Не могу вымолвить ни звука, застигнутая врасплох его объятиями. С одной стороны, мне это так необходимо, а с другой… накрывает паникой. Ковалёв сейчас очень близко, и я опять не могу контролировать свои эмоции рядом с ним.

Прекрасно помню, что Андрей по жизни одиночка. В семье у него всегда было два прозвища. Из-за бесконечного движения и неуемной энергии его звали хомяком, а еще — волчонком. Нелюдимый и дикий, как волчонок, он никого к себе не подпускал. Андрей и повзрослев остался таким же: ни перед кем не станет выворачивать душу наизнанку, показывать слабости. Но сейчас из него буквально сочится боль, это чувствуется. Он едва держится, его трясет, как и меня.

— Мне жаль... что все так случилось, Яна, — произносит Андрей с запинками мне в шею, обжигая горячим дыханием. — Больше я вас не оставлю.

Отстраняюсь, глотая текущие слезы, и смотрю в его лицо. В глазах напротив столько обжигающей тоски, отчаяния и мрака, что я вновь словно в агонии. Не представляю, как мы теперь со всем справимся, как перешагнем через то, что пережили порознь.

Но, возможно, Бусинка нас сплотит. Возможно...

17 глава

Слезы ручьем текут по щекам, дурная привычка из детства — прятать свои страдания от других — никуда не исчезла. Я упираюсь ладонями в плечи Андрея, пытаясь увеличить между нами расстояние, но он даже не думает меня отпускать. Прижимает к себе, словно маленькую девочку, крепко держит в объятиях. Этот момент очень напоминает сцену из моих грез. С опозданием на несколько месяцев.