Самсон Назорей
Шрифт:
Нехуштан выскользнул неизвестно откуда, как только Самсон показался на крыльце.
— Тонкий слух у тебя, — сказал ему назорей.
— Я пастух, — отозвался мальчик, — даже сквозь сон слышу змею в траве на другом конце поля; и слышу шорох зари, когда она карабкается на небо.
Самсон рылся у себя в кошельке: вынул кремень и железный осколок, кивнул головой, опустил их обратно и снова завязал ремни мешочка.
— Ты умеешь выкуривать пчел? — спросил он вдруг.
— Умею, — ответил Нехуштан, — но мне это не нужно. Меня не трогают ни комары, ни пчелы,
Самсон не удивился. В Экроне, в капище тамошнего идола, все жрецы и вся прислуга набирались из таких людей с горькою кровью, которой боится и гад, и насекомое.
— Идем, — сказал он, и они пошли полями к той дороге, что вела мимо дома Семадар в горы.
Спиною к ним, на берегу уже просохшего пруда, стояла девушка; на голове ее была накидка, но из под кисеи выбивались пушистые волосы, и молодая заря золотила их. По этому золотому отливу и по фигуре Самсон узнал ее. Хотя ему не полагалось говорить с нею в самый день венчания перед обрядом, он тихо окликнул:
— Семадар!
Девушка быстро обернулась, но это была Элиноар. Самсон опять заметил, как она выросла за последние недели, стала похожа на сестру и фигурой, и лицом, и даже черные волосы ее приобрели на краях медный оттенок.
— Это только я, — сказала она грустно и коротко, — Семадар еще спит.
В ее голосе и выражении лица было сегодня что-то милое, покорное; на душе у Самсона было легко и весело, и ему стало жалко, что он ее тогда в масличной роще так ударил.
— Куда так рано? — спросила Элиноар, подходя ближе. Походка у нее была, как у Нехуштана, плавная и пружинная.
— За подарком для невесты.
— Что за подарки в горах?
— Увидишь. И тебе достанется.
— Таиш, — попросила она по-детски, — можно мне пойти с вами? Мне с полночи не спится; скучно. Я не помешаю. Можно?
Все ее лицо засветилось ребяческим любопытством; она стряхнула накидку на плечи и вдруг стала похожа на мальчика. Самсон засмеялся, потрепал ее по плечу и сказал: «Можно».
Первое время они шли молча, только Нехуштан насвистывал, передразнивая жаворонков. От времени до времени он отставал или сворачивал с дороги, роясь в каких-то норах или заглядывая под мокрые камни.
— Твой шакал Ягир долго не мог заснуть от ревности, — сказала Элиноар в одну из этих отлучек.
— Ты откуда знаешь?
— Я с ним говорила вчера. Я им всем подавала ужин и узнала его — это он позвал тебя ко мне на дороге, когда ты… когда ты так рассердился.
Она говорила об этом просто, без обиды; как ребенок с отцом, который вчера надрал ему уши, и по заслугам, а сегодня все это уже забыто.
— Я его утешила; дала ему больше сладких лепешек, чем остальным, и он весь вечер мне рассказывал о том, какой ты смелый и могучий.
Она едва не прибавила: «и как ты отказался от его сестры для Семадар», но воздержалась. Оба они, однако, думали об одном и том же; и Самсону не показалось неожиданным, когда она вдруг сказала, упрямо качая головой:
— Я бы хотела быть цоранкой. Я не люблю филистимлян.
— Это твой народ.
— Нет. Моя мать аввейка; она чужая
Она перевела дыхание — подъем в этом месте был крутой — и прибавила с глубокой ненавистью:
— Филистимляне самый свирепый народ на свете.
— Это все было когда-то, — сказал Самсон.
— Я-то слышал эти рассказы от наших моряков. Но теперь войны давно кончились, теперь у них колесницы только для гонок, мечи для состязаний
— вся жизнь их игра; поют песни, пьют вино и объедаются сладкими лепешками.
— Иногда из сладкого выходит горькое, отозвалась Элиноар.
Самсон внимательно посмотрел на нее: ему вспомнилось, что те же слова сказала ему недавно другая. Но потом он тряхнул косицами и беззаботно воскликнул:
— У филистимлян не так: из свирепого вышло сладкое!
Девушка вдруг подняла к Самсону голову, встретилась взором и сейчас же опустила глаза. Потом она сказала раздумчиво:
— Вот ты как о них думаешь… Кто знает? Так они дошли до ложбины, где Самсон задушил пантеру. Скелет ее, дочиста обглоданный, лежал на том же месте, частью прикрытый клочьями шкуры, которая скорчилась, одеревенела, почернела, стала похожей на кору. Над скелетом мирно жужжали мелкие дикие пчелы.
— Это и есть мой подарок, — объяснил Самсон,
— мед, можно сказать, из собственного улья. Она поняла.
— Это ты убил пантеру? Давно?
Он лукаво, беззлобно покосился на нее.
— Помнишь утро — когда в пруду у вас еще была вода?
Она вся покраснела, потупилась, тихо проговорила:
— Я тогда была безумная. И недавно в роще тоже. Я больше не буду такою, Таиш.
Теперь она окончательно вкралась в его сердце; он весело засмеялся, сверкая ровными зубами, и опять потрепал ее плечо; все ее прошлые выходки были, очевидно, проказами подростка, а теперь она вдруг сразу выросла и поумнела. Нехуштан спросил:
— Давно ли тут поселился рой?
— Я нашел его здесь пол-луны назад, — ответил Самсон.
Мальчик кивнул головою:
— Хорошо, мед уже созрел. Достать?
— Берегись, — сказал назорей, — лучше выкурим их.
— Слишком долго; и мед будет пахнуть дымом. А вот что: я разложу костер под этим спуском.
— Зачем костер так далеко от роя?
— Чтобы пчелы не гнались за мною до самой Тимнаты. Увидишь.
Они стояли над обрывом; Нехуштан соскользнул в ложбину и стал собирать сухие прутья. Элиноар спустилась за ним помогать. Он сказал ей: