Самскард
Шрифт:
– - Что, Камат, свежее масло из сезама есть у тебя? Ничего масло? Почем? А не прогорклое оно? Дай-ка попробовать!
За болтовней он сложит руки лодочкой, зачерпнет масла, делает вид, будто нюхает, и говорит:
– - Масло ничего, да вот очищено неважно. Ты дай мне знать, когда получишь свежее, нам банку масла нужно в дом.
А сам мажет маслом голову.
Потом запускает свои лапы в мешок с красным перцем, спрашивает цену, а потихоньку целую пригоршню в сумку пересыпает.
От Камата целую милю тащится в лавку к Шеною. Там он начинает ругать
– - Нараяна, Нараяна,-- отдувался Лакшман.
Он обтер потную грудь и брякнул без долгих приготовлений:
– - Ачария, почтеннейший. Если это не против Закона, я тоже не против. Наранаппа был женат на сестре моей жены, верно? Значит, по праву я и должен совершать обряд. И никто другой.
Лакшман закрыл глаза.
Гаруда просто ошалел от неожиданности. Что ж ему-то делать?
– - Если в том вопрос, кто вправе совершать обряд,-- что ж тут говорить? Ты и совершай. Для того мы рождаемся брахминами, чтобы брать на себя скверну других. А вот золото--золото придется передать в суд. Или, как решено в Дхармастхале, мне вручить.
Пранешачария встревожился. Значит, если даже решится дело с похоронами Наранаппы, возникнет новое осложнение--золотые украшения, с которыми все будет куда хуже. Пранешачария чувствовал, как с каждой минутой все тяжелеет бремя его ответственности. Вызов, брошенный ему Наранаппой, раскрывался перед ним в нарастающей огромности. Тривикрама, подумалось ему, Тривикрама...
Бог Вишну некогда явился в обличье карлика Ваманы к надменному демону Бали со скромной просьбой -- даровать ему три шажка земли. Демон согласился, но карлик стал на его глазах расти и одним шагом перемахнул всю землю, другим--всю твердь небесную, а третьим столкнул демона Бали в мир мертвых. Тривикрама -- три шага; куда и к чему они могут привести?
На веранде послышались шаги, и в комнату толпой ввалились бедные брахмины.
Первым вошел Дасачария. Он погладил себя по животу с нежностью, с которой мать ласкает младенца, и заговорил:
– - Ачария, ты знаешь, я человек больной. Я умереть могу, если буду долго поститься. Ты должен найти выход. Тут положение особое, а может быть, и правила особые на этот счет. Разреши нам принимать пищу до похорон. Мертвое тело все лежит в аграхаре, а через денек начнет разлагаться. Запах будет. А я живу совсем рядом. Да и другим плохо придется. Решай, Ачария. Пускай Гаруда или Лакшман берутся за обряд...
Он смолк и огляделся. Для Дасачарии голод был тем же, что похоть для Наранаппы. Сейчас голод делал его великодушным...
– - Тебе стоит лишь сказать слово, Ачария. Твое слово для нас--как Веды. Не нужно нам никакого золота. Скажи слово. Четверка брахминов сейчас же перенесет тело,
Доброе чувство вдруг согрело Ачарию. Но у Гаруды и Лакшмана сразу вытянулись лица. Гаруда лихорадочно искал, чем бы возразить; но чем возразишь против благочестивого предложения--пожертвовать золото Марути?
– - Пусть наш Ачария поступает, как Закон ему предписывает. Кое-кому это не нравится. Когда достопочтенный наш Ачария найдет решение, что тут говорить? Сам гуру будет на нашей стороне. А иначе нас знаешь что ждет? Мы должны и доброе имя нашего Ачарии беречь. Что тут говорить? Не можем мы уподобляться людям из Париджатапуры, которые и брахминами зваться неизвестно имеют ли право...
Гаруда говорил с улыбкой и будто во всем соглашался с Дасачарией. Так показалось даже Лакшману, который не умел плести словесные узоры.
– - Идите все,-- устало произнес Пранешачария.-- Я найду ответ, даже если мне придется заново перечитать все Книги. Я буду бодрствовать всю ночь.
Совсем стемнело. Пранешачария еще не молился и ничего не ел. Он неспокойно расхаживал по дому, выходил на веранду, возвращался в комнаты. Увидев на веранде съежившуюся Чандри, он велел ей войти в дом. Обеими руками, как ребенка, поднял жену, вынес ее на задний дворик, чтобы она помочилась, снова уложил, дал ей лекарство на ночь.
Теперь он мог зажечь керосиновую лампу и засесть за чтение.
V
Вечером предшествовавшего дня Шрипати ходил в Шринали смотреть "Женитьбу Джамбавати", которую играли актеры из Келура. _ Шрипати ничего не знал о возвращении Наранаппы из Шивамоги, не знал о его болезни и смерти. Если бы знал, он был бы убит горем -- Наранаппа был его единственным другом во всей аграхаре, да и эту дружбу приходилось хранить в тайне.
Но Шрипати ничего не знал. Он уже неделю не был дома--свел знакомство с актером из Келура, который выступал рассказчиком во время представлений. Шрипати был с ним неразлучен. Он проводил с актерами все время, ел вместе с ними, не пропускал ни единого представления, ложился спать под утро, а днем отсыпался или мотался по окрестным деревням, договаривался о представлениях. Это была неделя счастья--новые знакомства, увлекательные беседы, наполненная жизнь.
Сейчас он шел в аграхару, посвечивая себе карманным фонариком, и громко распевал в страшноватой темноте леса. Давно не стриженные волосы Шрипати были зачесаны назад, он не стригся, потому что его новый приятель посоветовал отращивать волосы, пообещав ему женскую роль в новом представлении. Не напрасно давал ему Пранешачария уроки элоквенции - актер восхищался прекрасным голосом Шрипати и четкостью его выговора. Занятия с Ачарией обогатили Шрипати достаточным знанием санскрита и старинных эпических сказаний, так что он мог свободно играть в классических пьесах. Получить бы только роль, и он избавится навеки от тягучего брахминского житья, от вечных похоронных угощений и поминального риса, от выклянчивания подношений.