Самскард
Шрифт:
Чандри увидела, как Пранешачария опорожнил на себя еще один кувшин воды.
– - И виновата во всем я,-- уныло сказала себе Чандри.
Она даже не заметила, как очистила и откусила банан.
– - В конце концов это меня не касается,-- утешила она себя.
Настырные грифы снова и снова слетались в аграхару и рассаживались по крышам. Брахминам снова и снова приходилось дуть в раковины и колотить в гонги. Уже вечерело, а битва все шла, и Пранешачария все не возвращался.
Надвигалась ночь. О ней было страшно подумать.
Наступила темнота, и грифы улетели.
Х
Пранешачария
– - О Марути, труп уже разлагается, а мы не можем предать его огню без обряда; что нам делать, сколько еще мучиться?-- вопрошал Пранешачария.-- Дай знак цветком слева, если нельзя выполнить обряд,-- умолял Пранешачария.
Пранешачария уговаривал бога. Пел ему любовные песнопения -- бог был в них ребенком, возлюбленной, матерью. Потом припомнил иные песнопения--в них говорилось о недостатках бога.
Марути, бог-обезьяна в человеческий рост, оставался недвижим, вечно держа на раскрытой ладони гору, поросшую корнями жизни, которую он доставил смертельно раненному Лакшману, брату Рамы, во времена "Рамаяны".
Пранешачария простерся перед статуей, прильнув к земле всем телом.
Быстро темнело. Наступила ночь.
Разубранный цветами Марути не шелохнулся в колеблющемся свете масляных ламп. Ни знака цветком слева, ни цветком справа.
– - Я не нашел ответа в Книгах, я не получил ответа здесь; значит ли это, что я, недостоин?-- сомневался Пранешачария.-- Как же я вернусь к людям, которые верят мне?-- терзался Пранешачария.-- Ты нарочно, нарочно мучишь меня!-- попрекал он бога.
Мрак совсем сгустился--непроглядный мрак новолуния.
– - Марути!-- снова обратился Пранешачария к богу.-- Сколько же будешь ты испытывать меня? Ты не забывай -- там же мертвое тело лежит, и оно уже разлагается...
Неподвижный, неумолимый Марути неотрывно рассматривал гору на своей ладони. Пранешачария вдруг вспомнил, что пора давать жене лекарство. Он встал на занемевшие ноги и медленно вышел из храма.
Едва он отошел, как ему в лесной темноте послышались шаги. Он остановился.
– - Кто там?--Пранешачария замер в ожидании. Звякнул невидимый браслет.
– - Это я...--смущенно прошептала Чандри.
Пранешачария тоже смутился: он--и вдруг наедине с женщиной, в ночном лесу... Не зная, что сказать, снедаемый чувством стыда за бесплодность своих стараний, он пробормотал:
– - Марути... Марути...
Сердце Чандри переполнилось жалостью от этого негромкого грустного голоса. Бедный, бедный. Измучился, изголодался, целый день не выходил из храма--и все это из-за нее! Бедный брахмин! Чандри захотелось припасть к его ногам в знак благодарности.
И в следующий миг она скользнула к его ногам. Было темно, непроглядно темно, Чандри прижалась не к земле у ног брахмина, а с силой уткнулась грудью в колени Пранешачарии. От резкого движения на ней лопнула ее тугая блузка. Заливаясь горячими слезами сострадания к нему, никогда, наверно, не знавшему радостей женского тела, слабея от мысли, что и у нее нет никого во всей аграхаре, кроме этого вот человека, Чандри обвила руками ноги Ачарии.
Пранешачария дрогнул от непривычного ощущения упругой наготы, но, растроганный порывом Чандри,
Впервые в жизни легли ладони Пранешачарии на нежную женскую грудь с твердеющими сосками. Пранешачария почти лишился чувств. Он сжал их как во сне и пошатнулся. Чандри тесно прильнула к нему всем телом и потянула на землю. Голод, муки которого Пранешачария не замечал до тех пор, вспыхнул пожаром.
– - Мама!-- по-детски жалобно простонал он.
Чандри притянула его к себе, достала банан, завязанный в краешек сари, сорвала кожуру и сунула банан ему в рот. Потом она сняла сари, расстелила его на земле и легла, обнимая Пранешачарию и заливаясь слезами.
Часть вторая
Ачария очнулся за полночь. Его голова лежала на животе Чандри, пальцы Чандри ласкали его лицо, уши, перебирали волосы.
Он раскрыл глаза, ощутил свое тело, как будто ставшее чужим, и стал расспрашивать себя: кто я, где я, как я здесь очутился, почему темно, что за лес и кто эта женщина?
Ему казалось, что время пошло в обратном направлении, что он опять малыш, что он набегался и заснул рядом с мамой. Он в изумлении озирался по сторонам. Как развернутый хвост павлина, простиралось над ним небо в немеркнувших звездах. Созвездие Семи Мудрецов, похожее на ковш. Рядом со звездой премудрого Агастьи застенчиво мерцала Арундати--символ женской преданности.
От земли тянуло травянистым запахом и сыростью, пахли небесно-синие цветы лесной вишнукранти и дикой сарсапарилы, плыл крепкий дух женского пота. Ночь, звезды, неподвижные очертания древесных крон. Может, снится? Он протер глаза и в тревоге подумал, что совсем не помнит, как попал в лес и куда ему нужно было идти.
– - Чандри,-- произнес он.
Все сразу встало на свои места. Тихий лес и темнота наполнились таинственными перешептываниями. Донесся шорох из-за куста, внезапно ставшего похожим на колесницу, роем закружились светлячки. Он всматривался, вслушивался, пока его глаза не наполнились красками, а уши звуками.
Роились светлячки.
– - Чандри!-- позвал он, коснулся ее живота и сел.
Чандри было страшно от мысли, что Пранешачария может отругать ее, может выказать презрение к ней. А с другой стороны, она надеялась, что плоть брахмина заставит ее тело плодоносить. Чандри была благодарна судьбе -- а вдруг она приобрела таким образом заслуги для следующей жизни?
Пранешачария долго молчал. Потом встал на ноги.
– - Поднимайся, Чандри,-- сказал он.-- Пойдем. Утром соберутся брахмины, и мы расскажем обо всем. Ты им все скажешь. Ну а что касается моего права принять решение о похоронах...-- Пранешачария замялся.-- Нет у меня больше права. Если завтра мне не хватит смелости объясниться с брахминами, придется тебе это сделать. Сам я готов совершить похоронный обряд. Сказать, чтоб кто-нибудь другой за это взялся, не имею права. Вот и все.