Самшитовый лес
Шрифт:
Впрочем, не только Барбарисова это сбивало с толку. Еще пробовали с ним обращаться по-прежнему, но получалось неловко. И все злились. На Сапожникова, конечно. Кто же в XX веке злится на себя? Дураков нет. На Сапожникове давно все крест поставили, а он взял и учудил - придумал вечный двигатель. Ха-ха. Когда всем известно, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. А почему, собственно? Движение вечно, вечно течет река энергии. Значит, если в поток сунуть вертушку, она будет вертеться вечно, пока ось не перетрется, но это уже непринципиально.
О
Подумать только! Никто уже в суть не вдумывался, а Сапожников ходил но компаниям и на пальцах показывал, как это сделать, а потом оглядывался по сторонам, искал карандаш или авторучку, или потом стали фломастерами рисовать - годы проходили, пока до фломастера додумались, - но ему ничего этого не давали, а, беззлобно смеясь, загибали его растопыренные пальцы, на которых он объяснял схему. Нет, рук, конечно, не выламывали, но так загибали пальцы, что получался кукиш. Очень все веселились.
Странное это было время, без счастливых событий. Холодно, очень холодно. Все призывали друг друга улучшаться, и каждый ждал, что первым это сделает сосед.
Вы видели когда-нибудь крыши? Зеленые, золотистые? А красноржавые? А увядающе-цинковые? А стены домов до горизонта, и на их фоне стволы деревьев цвета подсолнечного масла, и золотистый хаос ветвей без листьев? Это апрель, апрель, и глаза захлебываются от цвета, и колени проходящих по тротуару женщин, чуть пухловатые после зимы.
Это было странное время, без счастливых события.
Наконец Барбарисов дозвонился, и им сказали, что до совещания остается час.
Они сидели без пиджаков в номере у Васьки Буракова, куда все время кто-нибудь заглядывал из экспедиции, и Васька отдавал распоряжения.
– Уедем сегодня вечером. Билеты нам сделают. Так что номер нам не понадобится, - сказал Барбарисов.
– А на совещание пройдемся пешочком. Иначе я засну.
– Обедать будем вместе, - предупредил Васька.
– Часика в три.
– Меня тошнит, - сказал Сапожников.
– Начинается, - вздохнул Барбарисов, надевая пиджак.
– Я тебя жду внизу.
И вышел. Васька спросил озабоченно:
– Что с тобой? Ты ведешь себя как укушенный...
– Меня тошнит от погони, - сказал Сапожников.
– Что на нас накатывает? Почему все время даи-дай-дай?.. Уже все есть, что нужно человеку для существования, а все дай-дай-дай...
– А что нужно человеку для существования?
– Человеку нужны штаны, пельмени и чтоб крыша не протекала.
– Ты как Толстой, - сказал Васька.
– Толстой считал, что человеку нужно всего полтора метра земли... Но на это Чехов ответил: полтора метра нужны не человеку, а трупу. Человеку нужен весь мир.
– Толстой не о том говорил. Полтора метра земли в собственность действительно нужны трупу. А человеку земля в собственность вовсе не нужна. Если Чехова тоже понять буквально, как он понял Толстого. Если человеку нужен в собственность весь мир, то где набрать этих миров, чтобы по штуке на рыло? Меня тошнит.
– Хочешь воды?
– Меня
– Россия тоже уже другая, - сказал Васька.
– Россия - европейское государство.
– Что значит - европейское? Головастики, что ли, главное? В России талант главное. А талант - это дойная корова. Ему нужно, чтобы его доили. Недоеная корова болеет... Я дойная корова! Я болею, когда меня не доят... Корова любит ласку, и музыку, и зеленые поляны. Тогда она перевыполняет план по маслу и простокваше... Корову надо доить, чтоб она не болела... Но ее нельзя заставлять участвовать в скачках!.. Я не хочу быть гоночной коровой!..
– Раздался телефонный звонок.
– Да иду я, иду, - сказал Сапожников.
– Он сейчас идет, - сказал Васька, послушав захлебывающуюся трубку, и обернулся к Сапожникову:
– Твой товарищ шумит... Он сейчас выходит, пиджак надевает.
– И осторожно придавил никелированную пупочку на телефоне.
– Ну, помчались, - сказал Сапожников и вышел.
Он шел по мягкой коридорной дорожке, на него накатывали пылесосные вопли из полуоткрытых номеров, и Сапожников бормотал:
– Я иду по ковру... он идет, пока врет... вы идете, пока врете... Потом он сбежал в вестибюль и распахнул стеклянную дверь на улицу.
– Не надо врать, - сказал Сапожников Барбарисову, который гневно шел по серому тротуару.
– Не надо врать, Барбарисов... Тебе вовсе не хочется, чтобы наш проект сегодня прошел удачно.
Это было странное время, без счастливых событий. Холодно, очень холодно.
Глава 22. ТРЕТЬЯ СИГНАЛЬНАЯ Это было утром в сорок седьмом году, в мае, когда Сапожников с хрустом открыл слежавшуюся обложку и записал в "Каламазоо", что, по его предположению, основная форма движения материи шаровая пульсация. А из этого вида движения вытекают все остальные. Ему тогда было двадцать четыре года.
Сапожников сидел как-то с Дунаевым, который демобилизовался уже давно, в сорок четвертом году, а Сапожников только что, в сорок седьмом, и потому Дунаев уже адаптировался в мирной жизни, а Сапожников еще не адаптировался.
– А это что?
– спросила Нюра.
– Что?
– спросил Сапожников.
– Ну, это, адап... как это?
– сказала Нюра.
– Адаптироваться, - сказал Сапожников.
Нюра помолодела за эти годы - прямо ужас что такое. Сапожников когда маленький еще был в Калязине - Нюра была старая, а теперь с того времени еще двенадцать лет прошло, и Нюра стала молодая, а все постарели. Все думали когда война первый перелом прошла, отступление, эвакуация, а потом стала очень трудной жизнью, голодом стала, тоской от потери близких, иногда грязью стала, потому что не все выдерживали такое, но все же осталась жизнью, тогда думали: уж теперь-то для Нюры все. Не иначе, шлюхой будет. И ошиблись. Сколько жен не выдержало, сколько вернувшихся с войны нашли свой дом разрушенным не снаружи, а изнутри, а Нюра всех обманула.