Самозванец
Шрифт:
— Это очень романтично, — сказала Селезнева. — Но верно и то, что вы одни такого о нем мнения.
— Ошибаетесь, я только что была у Долинского, и он согласился со мной, что Сиротинин не виновен.
— У адвокатов нет виновных, — вставил Сергей Аркадьевич, несколько раздраженный против Дубянской за вызов из Москвы.
Иван Корнильевич Алфимов не проронил ни одного слова.
Екатерина Николаевна Селезнева приписала это воспитанию и такту молодого человека.
Ему как заинтересованному в деле и не следовало, по ее мнению, говорить.
Он между тем молчал по другим
Елизавета Петровна считает Сиротинина невиновным. Он этого никак не ожидал, он думал, что она отвернется от него как от преступника, от вора.
И к мукам совести несчастного прибавилось еще мученье ревности.
«Господи, — думал молодой Алфимов, — я надеялся все приобрести, а вместо того потерял все!»
Он встал, простился и вышел.
Елизавета Петровна тоже вскоре удалилась в свою комнату. Перспектива разговоров, подобных сегодняшнему, возмущала ее.
После обеда она снова поехала к Сиротининой и просила позволения у Анны Александровны временно переехать к ней.
Старушка с радостью выразила на это свое согласие.
— Мы будем с вами говорить о несчастном Мите…
— Мы спасем его…
В тот же вечер молодая девушка сообщила Селезневым о своем решении переехать к матери своего жениха.
— Старушка страшно потрясена, и одиночество делается для нее ужасным.
— Нам очень жаль, но насильно мы удерживать вас не можем, — сказала Екатерина Николевна.
— Я вам и не нужна…
— Нет, все-таки вы могли бы быть нам полезны по хозяйству… В качестве моей компаньонки, наконец… Мы вас так полюбили…
— Благодарю вас…
На другой день Елизавета Петровна, которую чуть ли не насильно щедро наградил Аркадий Семенович, переехала на квартиру Анны Александровны Сиротининой, о чем уведомила запиской Долинского.
Вечером же она получила письмо от Сергея Павловича, в котором была вложена телеграмма из Москвы от Николая Герасимовича Савина.
Телеграмма гласила:
«Выезжаю завтра курьерским. Савин».
VIII
АДВОКАТ-ПРАВЕДНИК
Сергей Павлович Долинский оказался тонким психологом.
Он угадал, чего не доставало в жизни Николаю Герасимовичу Савину.
Ему не доставало деятельности, и именно такой, на которую его вознамерился отправить «знаменитый» адвокат, — эпитет, уже даваемый некоторыми газетами Долинскому.
Савин скучал.
Жизнь веселящейся Москвы и Петербурга не могла удовлетворить его, слишком много видевшего на своем веку. Любовь к Мадлен де Межен, как мы знаем, была отравлена созданными им самим предположениями и подозрениями, да и не такой человек был Николай Герасимович Савин, чтобы долговременное обладание даже красивейшей и любимейшей женщиной не наложило на отношение его к ней печать привычки — этого жизненного мороза, от которого вянут цветы любви и страсти.
Он привык к Мадлен, она стала его вторым «я», тем более, что любовь этой женщины к Николаю Герасимовичу совершенно изменила ее.
Из кипучей, веселой, подчас своенравной, и всегда изменчивой парижанки, какой
Эта «совсем жена» уже не была для него не только женщиной, но даже другим лицом, это было, повторяем, его второе «я», и вместе с ней, таким образом, он чувствовал себя одиноким и, повторяем, скучал.
Полученное от Долинского письмо, таким образом, внесло в жизнь Савина перспективу разнообразия, и он схватился за предложение адвоката явиться на помощь Елизавете Петровне Дубянской обеими руками, тем более, что действительно не избег общей участи всех знавших молодую девушку и поддался ее неотразимому обаянию, как хорошего, душевного человека.
Николай Герасимович тотчас же написал и отправил известную нам телеграмму на имя Долинского.
Письмо он получил утром, когда Мадлен де Межен еще спала, так что, когда она вышла к завтраку, ей готовился сюрприз.
— Мы едем завтра в Петербург, — сказал Савин.
— В Петербург? Зачем? Мне нравится больше Москва…
— Мне нужно по делу.
— А… Это другое дело… Надолго?
— Как все устроится…
— Не секрет это дело?
— Далеко нет.
Николай Герасимович со свойственным ему жаром, особенно когда он говорил об интересующем его предмете, объяснил молодой женщине суть дела, которое его призывает в Петербург.
Мадлен де Межен давно не видела своего «Nicolas» таким оживленным и жизнерадостным, а как добрая женщина — глубоко заинтересовалась положением Дубянской, над женихом которой стряслась такая неожиданная беда.
— Но что можешь сделать для нее ты? — спросила она, и в ее голосе прозвучала нота сомнения.
— Я? — воскликнул Савин. — Все…
— Уж и все, — улыбнулась Мадлен де Межен.
— Да я ведь знаю многих из этих господ… Я сойдусь с ними снова и не будь я Савин, если не обнаружу этой гнусной интриги…
— Да поможет тебе Бог, — сказала молодая женщина, набожная, как все небезупречные дамы.
В Петербурге Савин и Мадлен де Межен заняли отделение в «Европейской» гостинице, по странной игре случая то самое, в котором несколько лет тому назад Николай Герасимович мечтал о Гранпа и за дверь которого вышвырнул явившегося к нему с векселем Мардарьева, что послужило причиной многих несчастий в жизни Николая Герасимовича, начиная с потери любимой девушки и кончая недавно состоявшимся над ним судом с присяжными заседателями в Петербурге.
Николай Герасимович, уже занявший отделение, вспомнил все это и даже вздрогнул при этом воспоминании.
Он хотел распорядиться о переходе в другое, но перспектива вопросов со стороны Мадлен де Межен, которой понравилось помещение, остановила его.
«Пустяки, ребячество!» — сказал он самому себе.
Не знал он, что страшное совпадение идет еще дальше, что он приехал в Петербург обличить сына или, по крайней мере признаваемого таковым, того самого Алфимова, который был главным, хотя и закулисным, виновником его высылки в Пинегу и возбуждения против него уголовного дела об уничтожении векселя, предъявленного ему Мардарьевым.