Самокрутка
Шрифт:
— Бедный... Бедный!.. было первое слово Анюты, глядевшей, не отрываясь, в лицо Бориса.
Сержант сходил к матери, но она не узнала его. Он поцеловал у неё руку, назвал её, но Настасья Григорьевна только скосила на него глаза, поглядела полубессмысленно и, вздохнув, снова закрыла глаза и будто забылась.
— Мать убили! Шалые дьяволы! — проговорил Борис злобно.
Но ласки Анюты поневоле смягчали его сердце и счастье возврата домой сказывалось глубже и сильнее.
— Теперь надо за Алёшу хлопотать! — сказал князь. — За
XXII
На следующий день поутру снова капитан Победзинский появился у князя в доме и объявил ему, что дело Борщёва ещё не кончено, ибо дурно обернулось. Его могут опять засадить и засудить. Князь обомлел и не мог ничего выговорить.
— Теперь всё дело однако в пустяках, — сказал Победзинский, — но зная характер господина сержанта, я должен, просить вас убедить его и приказать, ради своей пользы и счастия...
И капитан объяснил, что на утро Борщёв должен ехать с ним к графу Григорию Григорьевичу Орлову, который его требует и ждёт. На один вопрос графа: "Правда ли, что я виноват, а не вы?" Борщёв должен отвечать: "Так точно, ваше сиятельство."
Но князь, любивший загадки загадывать, не любил их разгадывать. Победзинскому волей-неволей пришлось объяснить князю, что когда-то Борщёв был у Орлова, по своему делу о чине, и тот подумал, вследствие особых причин, что сержант является к нему с доносом на Гурьевых, о которых он уже слышал. Не дав сказать ни слова Борщёву о своём деле, Григорий Григорьевич приказал ему ехать вместе с Победзинским к брату Алексею. Так как Орлов и по сю пору не знал зачем был у него Борщёв, то капитан надумал фокус.
— Этим самым обстоятельством я и воспользовался, — объяснил он. — Я сказал графу, что Борщёв действительно приезжал тогда донести на Гурьевых, да вы, мол, не дали ему выговорить ни единого слова, — он, мол, подумал, что вам это не по сердцу, и бросил дело. А теперь, мол, невинно пострадал как соучастник их и заарестован. Ну, граф — добрейший человек и его надуть муха может. Он сейчас и приказал освободить вашего внука... Тут бы и всему делу конец.
— Да... — выговорил князь. — Я думал...
— Так и я думал. Ан нет... На грех мне и на нашу беду, г. Баскаков что-то наговорил графу — и Григорий Григорьевич желает г. сержанта видеть лично и спросить.
— Как же быть?
— А ехать и сказать... Граф всегда спешит. Он только и скажет: "правда, мол, вы тогда приезжали ко мне по делу Гурьевых и я вам ни слова сказать не дал и виноват?" Г. сержанту и ответить одно слово: "Правда, мол, ваше сиятельство..." только это одно слово...
Князь задумался и опустил голову.
— Борис этого не скажет, — выговорил он.
— Но тогда его опять возьмут. И я тоже... Я обманщиках буду. Я лгуном буду поставлен! уже плаксиво заговорил Победзинский.
— Борис на это не пойдёт! — повторил князь.
—
— Ох, капитан... Я думал вы ловчее. Лганьём да обманом, сударь, не надо было освобождать. Но и назад... Господи? Опят в острог... А я? Анюта моя!.. Второй раз это убьёт её...
— Бога ради, князь... Ведь я... Мне хуже ещё... Я могу пострадать за обман. Господин граф ко мне благоволит, я моту его секретарём быть! И я на веки счастлив. А он выкинет меня... В окно выкинет... Да что это! Хуже! Судить велит. Князь, ради младенца Иисуса я его Святой Матери! Я ваших денег не возьму. Меня спасите! — взмолился капитан Победзинский уже искренно.
— Вам то поделом! Обманывать, сударь, всякого подло, — заговорил князь резко. — А действовать обманом на высокопоставленных лиц — сугубая подлость. У них власть, а вы этой властью играете. Вы червяк — вас никто не знает и знать не хочет. И всё недовольство падает на то лицо, которым вы обманно помыкаете! Я бы вас плетьми высек и в Сибирь отправил, будь я граф Орлов.
— Да ведь не я теперь, а г. сержант в Сибирь пойдёт. Ведь дело я знаю. Его в Якутск предполагалось сослать.
— Неправда!
— Правда. Божусь Богом! — воскликнул капитан. — Божуся памятью отца и матери покойных. И Победзинский перекрестился. Голос его звучал правдой, и князь поверил.
— Господи помилуй! Что же я буду делать? Анюта не вынесет... Она за ним поедет! — громко и отчаянно воскликнул вдруг князь, так как в первый раз мысль эта пришла ему в голову.
Он встал и крикнул Феофана.
— Попроси сюда Бориса Ильича и княжну... Ну, Анну Артамоновну, — поправился он.
Глубокое молчание было в комнате князя до самого появления Бориса с Анютой.
Князь объяснил всё: Победзинский добавил подробности. Борис молча опустил голову. Анюта побледнела.
— Ну, Борюшка? — вымолвил князь.
— Я не поеду! — был ответ.
Наступило молчание.
— Сибирь лучше? — сказал князь. — Тебе Сибирь будет...
— Да... Анюта? Ты за мной поедешь, если...
— Даже обидно! Не переспрашивай сто раз пустяков, — тихо проговорила Анюта.
— Почему же вы не хотите, молил Победзинский. Ведь это пустое дело... Одно слово... Одно слово — и всему конец.
— Я помню теперь. Понял! — заговорил Борис. — Он сам тогда на лестнице нам сказал: вы по одному делу?.. Стало быть — вы доносчик на Гурьевых. Вы их предали!
Победзинский покраснел.
— Ах, пане кохонку, это всё... Дело надо... Дело теперь...
— Я не поеду, батюшка, лгать не стану и на всю гвардию срамиться не стану. Во свидетели, как Шипов, я бы пошёл и сказал бы всё по совести, но в доносчики? Хуже того — не быв доносчиком — теперь им назваться, не могу...
— Так ты Анюту пожалей! Каково ей будет в Сибири! — заплакал князь. — Анюта, ты проси... Пожалейте сами себя и меня...