Самокрутка

Салиас де Турнемир Евгений Андреевич

— Ты, да жениться! На ком? Господь с тобой. Это только дедушка такую пустяковину надумал. Какой ты муж! — рассмеялся Борис. Но, к удивлению своему, он увидел, что Хрущёв обиделся и не простясь с ним ушёл.

XVI

На званый пир князя Лубянского праздновать замужество его дочери, хотя и после самокрутки — съезжались гости. Все экипажи должны быть останавливаться у ворот и гости, волей-неволей, выходили и шли пешком чрез большой двор его палат, так как весь он был заставлен столами с угощеньем для москвичей и

с соседних, и с дальних улиц. Впрочем между воротами и главным подъездом был сделан чрез весь двор крытый навес в роде сеней и обит красным кумачом. Проход этот был придуман князем и на случай ненастья, и кроме того с целью — чтобы никто из гостей не обиделся на хозяина. Нельзя было из приличия заставлять дворян выходить из экипажа у ворот, так как это требовалось всегда по стародавнему обычаю только от купцов или от мелких помещиков, — однодворцев. Следовательно, равняя этот раз дворян с купцами поневоле — князь должен был придумать у ворот и чрез весь двор временный красный подъезд и переход.

Несмотря на это, всё-таки, многие бурчали, выходя из карет. Однако никто не вернулся, не желая лишать себя угощенья, а главное, ради любопытства видеть, что будет, и ради возможности сказать, что был тоже у Лубянского на пиру.

Двор по бокам деревянного помоста и прохода был уже полон народом. Разумеется, ближайшие соседи пришли раньше и заняли места. Густая толпа народа на улице залила высокую ограду вплотную и ожидала не очистится ли место. Экипажи с трудом пробирались по улице, и со стороны площади, пространство, покрытое любопытными и зеваками, походило на ярмарку в воскресный день.

Пир князя должен был начаться обедом на триста человек гостей, а затем вечером предполагались шкалики, смоляные бочки и потешные огни. Всё это брался устраивать один итальянец, известный в Москве своей учёностью и ловкостью по этой части.

Итальянец пять дней готовился и хлопотал. Говорили, что будто он весь порох, какой нашёл в городе — скупил для своих работ по заказу князя Лубянского.

— Хочу, чтобы Москва этот день, — сказал ему князь, — полста лет помнила, чтобы, стало быть, большие ребята по день своей смерти помнили. Сделай то, что никогда не делал и больше потом делать опять у других не смей. За это самое и бери денег, сколько совесть твоя итальянская в себя вместит.

Совесть итальянца оказалась обширная и очень вместительная и поэтому князь, молодые, все домочадцы, все приглашённые и все зеваки ожидали увидеть вечером, после сытного и вкусного обеда — чудеса истинные.

Когда собравшиеся гости наполнили палаты князя, а двор был битком набит угощавшимся народом — грянула духовая и роговая музыка с литаврами, бубнами и барабанами. За стол сели несколько позже обыкновенного, так как, прождали приглашённого князем преосвященного — но он не приехал, в отместку за своего родственника.

Все гости невольно любовались молодой хозяйкой. Анна Артамонова Борщёва поражала своей южной красотой более чем когда-либо, в подтвержденье поговорки, что счастье красит человека.

От роду моего не видала такого счастливого лица! то и дело ахала на Анюту одна барыня, известная в городе по своей ехидности и своим дурным глазам.

— Тьфу! Тьфу! Сухо дерево! Типун тебе на язык и бельмы на глаза! — повторял князь про себя, чтобы уравновесить весы фортуны и защитить дочь от глазу.

— Сущий ворон — провалиться бы ей в преисподнюю! — ворчал князь. — Ну, раз сказала и замолчи! А то ведь каркает, проклятая. Ты, Боря, скажи матери: ввечеру умыть Анюту с угольком. Она умеет. А этой поганой на хвост проходя наступи, будто ненароком. Это тоже помогает

говорят.

За обедом весёлым шуткам и намёкам на счёт князя-хозяина не было конца. Все ему пеняли шутя и корили льстиво за его прошлое двусмысленное поведенье, за его сватовство, мороченье знакомых и вообще его страсть "загадки загадывать" всей Москве.

Князь тоже отшучивался, но искренно сознавался только немногим друзьям, сидевшим за столом около него.

— Груздь сам в кузов не лазает! — говорил князь. — Что делать. Вина была не моя, а обстоятельств. Я других рядил в шуты, меня дочь с внуком рядили, а я опять и их тоже рядил и нарядил. Они меня думали дураком поставить, а вышло — сами в дураках остались. Теперь матушка-царица простила, так можно сказать. Теперь и весело. А думаете вы, други честные, привольно мне было тогда в моей шкуре-то лисьей сидеть, да волка изображать. Ведь — дочь одна у меня, а тот недавний подставной пир на похороны её смахивал. За то же сейчас мы прежде всего выпьем три раза сподряд за здоровие мудрой царицы нашей, и кто меня любит — три стакана донской шипучки опорожнит не в ущерб остальным здоровьям, что будем потом пить.

И три раза, с промежутками, встал и поднял князь стакан "за здравие государыни-царицы, осчастливившей мою дочь". И каждый гость должен был опорожнить целый стакан крепкого и сладкого вина, ударявшего в голову".

К концу обеда многие были не в себе; но каждый чувствовавший, что угостился не в меру, притихал в ожидании, что отпустит хмель. И ничего лишнего и худого не было ни сказано, ни сделано.

Шумная, гульливая толпа поднялась из-за стола уже в сумерки и разбрелась по парадным гостиным и диванным большого дома, уже освещённого множеством разноцветных восковых свечей.

В самый разгар пира, когда все нетерпеливо ожидали чудес итальянца и уже начинали спрашивать: скоро ли начнутся эти чудеса в решете — к воротам дома князи подъехала карета с конвоем из шести драгун. Офицер, начальник конвоя, слез с коня, а из кареты вышел чиновник в мундире, с бумагами и с крестом на шее.

— Тут пир, празднество на весь город, — сказал смущённо офицер, почтительно подходя к чиновнику. — Всё общество города в сборе...

— Вижу, сударь, вижу, — усмехаясь отозвался чиновник. — Не наше всё-таки дело рассуждать. Мы исполнители, а не начальство, медленно и однозвучно говорил он, журча как ручей. Будь мне потоп, трус или светопреставленье, я, пока ещё не начался страшный суд Господень, — буду людской суд и расправу чинить по указу моего начальства.

— А если его сиятельство, узнав, что мы во время пира приехали и не рассудили отложить до завтра — разгневается.

— Его на то воля, — так же мерно цедил чиновник. — У него она есть, а у нас её нет. И не должно быть. Пожалуйте вперёд и прикажите доложить обо мне князю Лубянскому.

Офицер пошёл вдоль помоста, устроенного чрез двор и освещённого теперь фонариками.

Чиновник достал табакерку, медленно и аккуратно запихал огромную щепоть табаку в обе ноздри своего носа и сладко прищурил глаза... Затем он спрятал табакерку и важно двинулся, не спеша, за офицером.

Не скоро отыскали люди хозяина среди кучи гостей, но наконец нашли и доложили об офицере.

Князь, удивляясь, приказал просить. Офицер остановился на верхней площадке лестницы и просил доложить, что не войдёт, а нельзя ли князю выйти к нему ради соблюдения приличия.

Князь, ещё более изумляясь незваному гостю, вышел на площадку.

Офицер, вежливо поклонясь, заявил о приезде сенатского чиновника, который следует за ним.

— Да в чём дело? Что вам угодно? Вы видите, что у меня?