Самокрутка

Салиас де Турнемир Евгений Андреевич

Впоследствии он и исполнил своё желание и пробыл пятнадцать лет под ряд в разных государствах Европы.

Заговорщик и злоумышленник, явившийся к Шувалову — предлагал перевороты; да ещё немного выпивший дома "для куражу" — рассмешил Шувалова.

— Много вас, таких политиканов, г. Хрущёв? — спросил Шувалов у оратора-гостя.

— Нас тысячи... Вся гвардия!.. — сказал офицер, искренно веровавший в своё собственное измышление.

— Да вся гвардия, — сказал Шувалов, — два месяца тому назад... Больно скоро уж обернулись. Этак и у диких племён самоедских

не бывает.

На все расспросы и на всё красноречие Хрущёва — Шувалов отвечал шуткой.

— Стало быть, вы за нынешнее правленье? Вам Орловы по сердцу? — сказал наконец Хрущёв.

— Нет... Лгать не стану. Говорю вам прямо, платя вам тою же монетою, т. е. откровенностью. Я веду опасные речи, в надежде, что это останется не оглашённым.

— За кого же вы стоите? Кого бы вы желали?

— Елизавету Петровну.

— Она же скончалась?!

— Да. Царство ей Небесное. Раньше времени. Дожить бы ей до совершеннолетия Павла Петровича и было бы благоденствие.

— И за нас вы стоять не будете?.. — спросил Хрущёв.

— Выеденного яйца не дам. Да и вы, извините, впотьмах бродите. Принц двадцать лет в безумии. Он сам есть не может. Его кормят как младенца. Это я знаю от верных лиц.

Хрущёв вытаращил глаза.

— Вот видите. Вы хлопочете сами не знаете за что.

— Да правда ли это?

— Моё вам в этом, молодой человек, дворянское слово... Я никогда ещё не солгал. Моя честь вам порукою.

Между тем Семён Гурьев, снарядив товарища к Шувалову, к "фрондёру", как его звали со слов императрицы, т.е. "frondeur", сам отправился к Н. И. Панину. Вельможа удивился, что незнакомый и вдобавок армейский офицер желает его видеть и настоятельно просит принять по важному "статскому" делу. Подобные разъезды офицеров и появленья их у вельмож бывали зачастую, за прошлые полгода, в Петербурге, перед июньским переворотом.

"Но теперь-то?!" — подумал озадаченный Панин.

И он послал своего дворецкого, умного старика, спросить у офицера Гурьева, не от Орлова ли он приехал?

Гурьев велел ответить, что он с господином Орловым был приятель, но раззнакомился, а приехал от себя самого. Панин заставил дворецкого два раза повторить себе этот ответ.

— А, вот как?! Ну, так поди скажи, чтобы он к себе самому обратно ехал и отвёз бы ответ, что такой рекомендации мне слишком мало.

Дворецкий точно исполнил поручение.

— Хорошо. Мы это, скажи Никите Иванычу, запомним, — дерзко ответил Гурьев и уехал.

— Однако имя и фамилию, на всякий случай, записать надо, — решил Никита Иваныч и в записной книжке вписал, улыбаясь иронически и ядовито:

"Семён Гурьев, поручик ингерманландского полка. Первый волонтёр будущего легиона "фрондёров».

Гурьев, как собирался, объехал ещё трёх лиц. Одного не застал дома, другого удивил приездом и его, с первых слов, хозяин попросил удалиться, приняв за пьяного, хотя Гурьев не выпил для куражу, как Хрущёв.

Третий, для визита намеченный Гурьевым, был москвич и, по собранным сведениям, "ведмедь", домосед и коритель всего

питерского. Это был сам князь Артамон Алексеевич Лубянский.

Здесь Гурьева наивно приняли тотчас, даже любезно и ласково. Князь знал все дворянские фамилии и не раз слышал об офицерах Гурьевых от Борщёва. И он объяснил себе этот визит по-своему.

— От внука пожаловали? — спросил он, приняв и усадив офицера в гостиной.

Но с первых же слов предисловия Гурьева — князь раскрыл широко глаза, раскрыл рот и не знал, что с ним творится: бредить он, или в яве видит пред собой умалишённого.

— Будете ли вы, князь, всячески, даже иждивеньем, денежной помощью, стоять за наше дело, — говорил Гурьев, уже успев нагородить кучу всякой всячины о своём плане.

— Что вы, государь мой?.. Да Что ж это ваши родственники смотрят... Как же это так вас на свободе гулять оставляют? — искренно, прямо, но наивно высказался князь, полагая, что можно безумного убедить в его безумии и посоветовать что-либо.

— Я не безумный, князь! — рассмеялся Гурьев. — Братьев Орловых тоже называли в Петербурге безумными и озорниками за весь великий пост. В апреле они уже были молодцами, в мае уже запахло от них вельможеством, и сановники к ним ездили запросто в гости, а в июне, как вам известно, они вышли герои. А ныне, ныне они — всё!.. Пока Гурьевы их не заместят при перемене правительства! прибавил он самодовольно.

— Да неужто же мой внук, Борис, надоумил вас ехать ко мне с такими речами? — спросил князь.

— Нет. Я сам вас наметил. Вы богач и не любите нынешние порядки; вообще — вы боярин с твёрдым нравом. Вы нам очень можете быть полезны.

— Полезен? Скажи на милость... — прыснул князь. — Да на какое же дело?

— На всякое. И на главное наше дело!

— А какое же ваше главное дело, смею спросить?

— Перемена... Прежде всего искоренить Орловых. Хоть перебить их из ружей.

— Палить-то в них вы мне же поручите?

— Если угодно, вы можете быть с нами.

Князь говорил медленно и с довольно серьёзным лицом. Гурьев, увлечённый своими грёзами, а главное, своею ролью "действователя", говорил громко, горячо и довольно складно, слушая свою речь и не наблюдая за князем. Но вдруг он пришёл в себя.

— Которого же из братьев мне прикажете застрелить? — спросил князь.

— Которого хотите.

— А нельзя ли уж парочку?..

И князь вдруг закатился таким раскатистым хохотом, что, повалившись на спинку кресла, начал вскоре уже стонать, держась за живот обеими руками.

— О-ох! О-ох! — стонал князь.

Двое слуг прислушивались из передней, но так как они не могли разобрать сдавленного смеха, а расслышали только странные стенанья барина, то перепуганные, бросились в гостиную.

В то же время, в другую дверь, появилась с озабоченным видом Настасья Григорьевна, а за ней на смерть перепуганная Агаша.

— Ой-ой-ой! — стонал князь и, отпадая туловищем от спинки кресла, качался из стороны в сторону и ложился то на одну ручку кресла, то на другую.