Самое темное сердце
Шрифт:
Глава 11
Есть такое время, которое называется «утро», даже если оно больше похоже на ночь, чем на день. Улицы опустели, позволив случайным такси и крокодилоподобным лимузинам выбирать свою собственную дорогу по направлению к круглосуточным клубам, расположенным в Мидлтауне. Я иду мимо закрытых ресторанов вдоль Пичтри[51], не замечая их – одинокая пешая фигура среди вздымающихся зданий банков и громад офисов, которые словно монолиты чёрного стекла маячат над головой. Мимо промчался поезд, набитый взбудораженными студентами колледжа, которые высовывались из окон и улюлюкали как бабуины.
Это
Лимузин подъезжает к бордюру рядом со мной, его гладкая поверхность блестит как панцирь жука. Я вижу свое безразличное, неприметное и скучное отражение в его серебристых стеклах, как будто вглядываюсь в собственное зеркало. Заднее пассажирское стекло скользит вниз, открывая старого крупного мужчину с отвратительным зачесом, прикрывающим лысину. Галстук на костюме болтается, а на воротнике – след от помады. Симпатичная молодая девушка с расфокусированным взглядом сидит рядом с ним, бессмысленно чему-то улыбаясь – от неё волнами исходит запах CK1[52].
– Привет, детка, – с вожделением смотрит на меня джон[53]. – Хочешь повеселиться?
Спутница джона перегибается через него, обращаясь ко мне:
– Да, хочешь повеселиться, дорогуша?..
Она бросает на меня взгляд и, послав кокаиновую улыбку, исчезает. Я инстинктивно делаю шаг назад от бордюра, на котором стою. Большинство людей не могут ощутить мои флюиды, за исключением пьяных и обдолбанных. Эта тусовщица попадала под обе категории.
– Нет, спасибо, – отвечаю.
– Ты многое теряешь, – говорит джон, пожимая плечами. Окно скользит обратно, и лимузин рвется вдаль. Я продолжаю прогулку. У меня нет конкретной цели назначения – просто идти, куда глаза глядят. Я до сих пор так и не решила, стоит ли мне возвращаться. Часть меня сомневалась, правильно ли я сделала, отказавшись участвовать.
Возможно, это единственная вещь, которой человечество боится больше смерти: принять решение о том, действовать или бездействовать. Так много людей проживают свои жизни в вечном застое только потому, что не могут решиться на что-то, коли приходится выбирать. Намного проще просто дать чему-то произойти, вместо того, чтобы вмешиваться. Я могла бы послать Эстеса в задницу – это было бы просто. Но я всего лишь вышла из комнаты. Почему?
Я боялась слишком близкого контакта? Или испугалась, что потеряю контроль над всей ситуацией? Над Эстесом? Или я боялась, что это что-то изменит между нами и не в лучшую сторону? Нет. Все это отличные ответы, но ни один из них не является истинным. Причина, по которой я ушла, была ничем по сравнению со страхом близости. Я ушла, потому что знала, что была близка к тому, чтобы убить Эстеса. При этом я не отрицала, что хотела, чтобы он обнимал меня, и сама нуждалась в его объятиях. Кроме того, я изголодалась по жару страсти. Когда ты изолирована от других, даже самый мимолетный физический контакт имеет огромное значение. Люди – социальные животные, они не созданы для существования в вакууме. В них сильно стремление быть частью чего-то большего, чем они сами. Вот поэтому вампиры берут в любовники людей и создают выводки. В конце концов, социум энкиду выглядит как обычное человеческое сообщество через призму тёмного зеркала с трещиной в центре.
Я одинока. Кошмарно, болезненно одинока. Дерьмо, иногда я скучаю по Палмеру. Притом, что Палмер был унылым говном, у него было отменное чувство юмора. У Эстеса же чувство юмора
Патруль полицейского департамента Атланты выныривает из-за угла за два дома передо мной, и я рефлекторно сворачиваю на другую улицу. Я прохожу полпути, прежде чем понимаю, что это тупик, перекрытый маленьким ответвлением реки, что пронизывала город, как сосуды – лист. Однако красные стоп-сигнальные огни, которые я вижу за поворотом, подсказывают мне, что я совсем не одинока. Я узнаю в припаркованной машине давешний лимузин с джоном и его подружкой на ночь. Судя по шуму, который раздается из стоящей машины, веселье в самом разгаре. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, задняя дверь с водительской стороны внезапно распахивается, и на улицу под аккомпанемент отборного мата вываливается та самая тусовочная потаскушка. Она испуганно вскрикивает, ударившись о тротуар. Я наблюдаю, как она пытается оттолкнуться и подняться, но все, на что её хватает – это только ползать на четвереньках. Джон выбирается из лимузина следом за ней, толстое лицо кривится от злости. Промежность его дорогущих брюк испачкана блевотиной.
– Чертова гребаная шлюха! Ты меня всего облевала! – он хватает её за волосы и как пони дергает голову назад и вверх.
– Мистер, пожалуйста… Я не специально… Мне плохо…
– Я не спущу тебе два пузырька героина за то, что ты выдала мне чертов римский душ[54], сучка! – джон внезапно трясет шалаву, словно маракас.
Всё это не мое дело. Я должна просто развернуться и уйти. Но злоба, исходящая от этого человека, притягивает меня ближе. Быть рядом с человеческой жестокостью – это… соблазнительно. Это словно идти мимо булочной и уловить аромат свежеиспеченного хлеба. Я чувствую, как что-то шевельнулось в моём затылке, словно акула, привлечённая на поверхность воды вкусной приманкой.
Конечно, зная, что должна уйти, я подхожу ближе, раскрывая свое убежище в тени.
Джон разворачивается и зыркает в мою сторону.
– На что уставилась? – он смотрит на меня секунду, и в глазах отражается похотливая ухмылка.
– Эй, мамуля! Так ты все-таки решила присоединиться к вечеринке, а?
Водительская дверь лимузина открывается, и из неё вылезает здоровенный мужик с бычьей шеей. Он достаточно велик и достаточно уродлив, чтобы потянуть на огра.
– Проваливай, сучка, – рычит он. – Это тебя не касается.
Он прав. Нет никаких оснований, что меня должно волновать, что случится с какой-то обдолбанной тусовочной шлюхой. Какая мне разница, получит она передоз от героина, спешл-кей[55], мета[56] или ещё какой гадости, которую она колола, нюхала, глотала, пила или курила в последние пару часов?
Почему я должна лезть в то дерьмо, которое с ней происходит, если ей самой плевать на то, что она с собой делает? Не было причин, по которым я должна дать за эту женщину хоть одну десятую процента крысиной задницы… За исключением того факта, что я слышала её смерть в своей голове.
Она звучала как радио, чья стрелка беспорядочно прыгает вверх-вниз по шкале, выдавая искаженную путаницу обрывков слов и музыки – сначала громкую, а потом с каждым мгновением все тише. Тусовщица постепенно синеет, её зрачки сужаются до размера булавочной головки.
Я переключаю свое внимание на водителя, пытаясь изобразить из себя что-то неопасное.
– Она для тебя бесполезна. Оставь её здесь, и я позвоню в 911.
– И сообщишь им номер моей машины? Я, мать твою, так не думаю, – коротко отвечает здоровяк.