Самодива
Шрифт:
– ПРОСТИ, ЧТО?! – РИЗ ПОДАВИЛСЯ, выплевывая кофе обратно в чашку. – Карнеги... тот, что в Нью-Йорке?
– Да, тот.
Он уставился на меня, словно я сказала ему, что бросаю колледж ради стриптиза.
– И что они тебя попросили сыграть?
Я сказала ему. Он разразился смехом. Подошел к одному из окон и, остановившись там, посмотрел в чистое небо. Когда он повернулся, на его лице не осталось и следа смеха.
– Понятия не имел, что ты настолько хороша. Но Альбенис чертовски сложен, и четыре
– Риз, я справлюсь. – Мой голос прозвучал намного увереннее, чем я себя чувствовала. – Мне просто нужно много практиковаться, вот и все.
– Много? Тебе нужно впитать каждую ноту в свою кровь, словно героин!
– Значит, я буду под кайфом от вас обоих? – Я улыбнулась, но не он. – Ладно, хватит запугивать меня. Четыре недели это много. А пока, я думала, ты захочешь показать мне остров.
– Остров может подождать. Посмотрим чуть–чуть то там, то здесь, когда тебе нужен будет отдых от тюрьмы.
Последующие несколько дней "тюрьма" принадлежала только мне. Он понял, что практика игры на фортепиано требовала одиночества, и границы сами выставлялись, когда бы я ни собиралась играть.
Сначала, я думала, что Джейк все еще беспокоит меня. Находиться в одних комнатах, касаться тех же вещей. Было невозможно сказать, что принадлежало ему, а что – Ризу. Средства личной гигиены в душе. Одежда за раздвижными дверьми (аккуратно развешенные рубашки, сложенные свитера и джинсы), ничего из того, что Риз привез с собой. Может, братья носили одну одежду, когда оказывались на острове? Но были вещи, которые явно принадлежали Джейку. Открытые ноты Шопена. Карта звездного неба, оставленная на кофейном столике.
Но, неминуемо, эти напоминания стали меркнуть, чем больше времени мы находились в доме. А что касается экскурсий по острову "то тут, то там", ему много что было мне показать: исторические города, бухты, пляжи, даже качели с 1876 года, которые являются самыми старыми в Америке. Но местом, которое украло мое сердце, стал маяк, стоящий в изоляции между пестрых скал.
Мы забрались по винтовой лестнице на, как назвал ее Риз, галерею – обрамленную перилами террасу, которая окружала башню. Внизу изгибался западный берег, обросший растянувшейся сухой травой, из–за которой скалы выглядели мохнатыми, словно золотая спина гончей.
– Индейцы называли это место Аквинна. – Он обнял меня, позволяя ветру бушевать вокруг нас. – Это значит "конец острова". Но он концом он является лишь при приливе. Видишь те скалы? – Он указал на холмистые клочки красного, коричневого и цвета охры, о которые разбивались волны, в десятках метров снизу. – Когда вода омывает их, конец острова снова приближается. Маяк уже однажды переносили, чтобы спасти от обрушивающейся глины.
– Глины?
– Скалы полностью состоят из глины, образованные ледниками сотни миллионов лет назад.
– Сотни... миллионов? – Внезапно, древнегреческая глина показалась любой, но никак не древней. –
– Эрозия всегда выигрывает, – сказал он тихо. – Ничто не возможно уберечь от нее на протяжении вечности.
Мне казалось, будто это предупреждение. Но о чем? Целый остров разрушался под нашими ногами, невидимо, даже пока мы говорили. И я, была ли я в безопасности на этом острове? Или приехала сюда с кем-то, кто, как и те волны, всегда побеждал?
Мы не вернулись в дом после наступления темноты. Риз хотел хотел поужинать на полу перед камином, среди подушек и свечей, чье отражение танцевало в завораживающей панике на потолке, когда случайный сквозняк пробирался по комнате.
– Готова? – Мы закончили есть, так что он поднял меня с пола.
– Готова... для чего?
Он подошел к фортепиано, открыл страницы Альбениса и поставил их на подставку.
– Я не думаю, Риз.
– А почему нет? Ты и так уже мне задолжала. К тому же, нельзя быть такой скромной и играть подобную музыку. Так что давай послушаем.
Он обошел меня сзади и погрузился в диванные подушки, создавая иллюзию, что я одна в комнате. Но ничего не помогало, я все еще чувствовала его. Его, наблюдающего за мной и готового слушать. И поглощать. И судить.
Поспешили звуки: стеклянные бусы, рассыпающиеся по испанской улице, когда ожерелье было сорвано с плеч девушки. Но бус было недостаточно. Эту улицу должна была заполнить летняя гроза, разбиваясь, рассыпаясь по брусчатке, превращаясь в пыль.
Ко времени, как я дошла до более медленной средней части, пьеса стала пустой. Безжизненной. Исчезла ее красота.
– Я же говорила... – Мои руки упали. Я даже смотреть на него не могла. Затем...
Губы. На моей лопатке. И он, опускающийся на скамью рядом со мной.
– Видишь? – Он опустил мою руку на ширинку своих джинс. Все внутри взрывалось, твердое от пульсации, словно музыка все еще пронзала его волнами. – Вот что ты делаешь со мной, когда играешь. – Затем он позволил моей руке соскользнуть. – Теперь тебе нужно безумие Албениса. Ты овладела техникой. Но тебе не хватает пока Испании.
– Я никогда ее не обрету. Я никогда даже не была в Испании.
– Туда я и собирался тебя отвезти.
Страницы вернулись к началу, и его голос стал мягким, далеким, словно раздавался в другом времени:
– Албенис называл ее Астурией, но музыка совершенно не связана с северной Испанией. Ее сердце на юге, во фламенко Андалузии. Представь огонь. По–испански "flama" значит "огонь".
– Я не слышу огня в этом этюде.
– Потому что все пускаются галопом в этой пьесе, пытаясь выставить себя в выгодном свете. И в итоге Альбенис превращается в фугу Баха! Фламенко иное. Это не скорость или громкие потоки музыки. Это контраст. Быстрота против медлительности. Громкость против тишины. Так начни же с шепота. И продолжай благородно, вот так...