Самарянка

Горшков Александр Касьянович

– Зачем вы так? – немного обиженно ответил тот. – Мой покойный отец – кадровый чекист – пострадал в тридцатые годы именно от этих негодяев и был расстрелян. Однако все наиболее крупные и опасные преступления обеспечиваются непосредственным участием в них сотрудников спецслужб, которые всегда рискуют своей жизнью. Поймать в преступной среде мелкую рыбешку особого труда не составляет, а вот выловить и обезвредить настоящую акулу – это уже целое оперативное искусство. Напрасно вы так о наших работниках…Простите.

–

Вы меня тоже простите, Виталий Сергеевич. Когда вы произнесли это ужасное слово, во мне шевельнулась старая боль. Понимаете, о чем я?

– Конечно, Нина Андреевна. Вместе с вашим покойным батюшкой были репрессированы тысячи, миллионы ни в чем невиновных людей. Мы не имеем права забывать наше прошлое, иначе оно снова может возвратиться. Но у нас нет права все время жить этим прошлым теперь, когда общество старается избавиться от всего, что оно осудило раз и навсегда. Среди наших офицеров немало честных, добропорядочных людей, которые почти каждый день рискуют жизнью. А ведь почти у всех есть семьи, дети.

– Я все прекрасно понимаю, – тихо ответила игуменья. – Но поймите и вы: монастырь – это особое место. Если надо, то Господь Сам защитит нас от всякого зла и бандитов. Я еще раз покорно прошу меня извинить, но подселять нам никого не надо. А то глядишь, – матушка мягко улыбнулась, – вашим сотрудницам у нас понравится, и они тоже захотят стать монашками. Что тогда скажете?

Оба полковника добродушно рассмеялись.

Проводив гостей, игуменья попросила келейницу разыскать и позвать к себе Ольгу. Та быстро прибежала назад и доложила, что Ольга выполняет поручение матери Неонилы.

– Может, оно и к лучшему, – задумчиво сказала матушка, плотно затворила дверь, села в любимое кресло и надолго погрузилась в свои мысли.

14. САМАРЯНКА

По тому, как келейница процедила сквозь зубы, что игуменья ждет Ольгу, та сразу почувствовала, что ее ждет неприятный разговор. Она робко постучала в дверь и приоткрыла ее:

Приняв благословение, она присела на маленькую низкую табуретку, стоявшую напротив кресла. Игуменья, надев очки, серьезно посмотрела на Ольгу и спросила:

– Почему это я узнаю от других людей то, о чем ты должна была рассказать мне сама?

Ольга ощутила, как в горле мгновенно пересохло, и острая боль снова ударила ей в затылок. Чувство еще неосознанного стыда смешалось с досадой, общей растерянностью и беспомощностью.

– Матушка, я не понимаю, о чем вы, – еле выдавила она из себя.

– А я вот сейчас тебе объясню. Встречаю сегодня нашу регентшу мать Ларису. Стала она мне жаловаться, что мало у нее хороших голосов, одни старухи скрипят, словно двери несмазанные. И ни с того ни с сего просит отпустить к ней в певчие знаешь кого?

Ольга слушала игуменью, не соображая, о чем та говорила. Мысли,

опережая одна другую, вихрем неслись в ее голове.

– Ты что, не слушаешь меня?

– Простите, матушка, – так же чуть слышно прошептала Ольга.

– Так вот, за кого бы, ты думала, она стала просить?

– Понятия не имею, – механически ответила Ольга, тупо глядя в глаза настоятельнице.

– Вот и я тоже сильно удивилась, когда она назвала твое имя.

– А при чем тут это? – Ольга схватилась за первую же мысль.

– Ты, случаем, не тяпнула в лесу со строителями? – теперь уже рассерженно обратилась игуменья, видя в глазах Ольги полное смятение. – Прямо как пьяная. Совершенно не слушаешь, о чем тебя спрашивают.

– Матушка, простите ради Бога. Наверное, я недомогаю. Целый день на холоде под дождем. Хоть бы не разболеться к празднику.

– Очень, говорю, была я удивлена, когда мать Лариса стала просить тебя к себе петь. Утверждает, что у тебя довольно приятное сопрано.

– Матушка, я даже не знаю толком, что такое сопрано. Да и откуда быть хорошему голосу, когда я никогда пению не училась. С чего это она взяла, что я умею петь?

– С того и взяла, что сама слышала. У матушки Ларисы знаешь какой слух? Она когда-то оперной певицей была, ее даже заграницу приглашали, большое будущее пророчили. А она досмотрела стареньких родителей и к нам пришла в лес дремучий. Оставила все – славу, деньги, столичную квартиру, приглашение петь в итальянской опере, друзей и знакомых – и пришла к нам. Я ее хорошо помню. Такой же была, как и ты: ничего не знаю, ничего не умею. Вот возьму и благословлю тебя на клирос. Поди, надоело уже на побегушках у матери Неонилы быть?

– Мне тут ничего не надоело. Что благословите, то и буду делать. А вот петь поюсь. Какая из меня певица?

– Ладно, посмотрим, что с тобой дальше делать, – игуменья охнула, пытаясь встать из кресла. –Больно много у тебя талантов разных. И как только они в тебе одной вмещаются? Вот уж точно: и швец, и жнец, и на дуде игрец… Я сама сегодня, как разбитая телега: все тело болит, ноет. Наверное, на перемену погоды. Или помирать пора.

– Господь с вами, матушка! – Ольга постепенно приходила в себя. – А нас, грешных, на кого оставите?

– На милость Божию, Покров Пречистой Матери и молитвы всех святых угодников. Лучше о вас никто не побеспокоится. А я кто? Такая же грешница, только самая окаянная. Близится час помирать, а боюсь. Что скажу, чем оправдаюсь?..

Игуменья благоговейно перекрестилась на образа, а потом ласково посмотрела на Ольгу. Она вспомнила фотографию, которую сегодня утром держала в руках: на ней Ольга была совсем не такая, какой стала за несколько месяцев жизни в монастыре.

– Почитай немного, – игуменья подала Ольге Евангелие, – я вечером почти ничего не вижу.