Самарянка

Горшков Александр Касьянович

Слив воду из бочки, Ольга переоделась и пошла в храм на вечернюю службу. Марина осталась в келье. Не раздеваясь, она легла и отвернулась к стенке.

Ольге тоже хотелось одиночества. Она прошла в самый дальний и темный угол храма, где в своей инвалидной колясочке сидела старенькая, изможденная от долгих прожитых лет, постов и подвигов старушка-схимница Анастасия. Молодые послушницы ласково величали ее между собой «матушкой без пяти девяносто» и любили ее. Ольге показалось, что она дремала. Старое клетчатое одеяло, которым были накрыты ее немощные ноги, сползло почти на пол, а по храму гулял сквозняк. Ольга тихо подошла и подтянула одеяло. Только тут она заметила, что старица не дремлет, а, углубившись

в себя, перебирает узелки четок. Открыв глаза, схимница улыбнулась Ольге и, поманив к себе, обняла ее и нежно поцеловала в голову. Ольга прижалась щекой к сухонькой ладошке «матушки без пяти девяносто» и тоже ласково поцеловала ее. Потом снова возвратилась в свой уголок. Молитва не шла ей на ум. Непонятная, неосознанная горечь и боль волнами подступали к горлу, душили и душили ее, заслоняя молитву.

Ольга опустилась на колени, прильнула к прохладному полу и закрыла глаза. И тут она увидела Стаса: только теперь уже с наспех перебинтованной грудью, без сознания, беспомощно лежащего на санитарных носилках. Чтобы снять болевой шок, кто-то из солдат пытался ввести ему обезболивающее прямо через рукав окровавленной куртки. В метрах ста, поднимая клубы пыли, тарахтела «вертушка»[26], принимая на борт тела убитых и раненых спецназовцев. Все вокруг было охвачено пожаром: горели дома, старая мечеть, школа. Посреди этого кошмара и стрельбы бежала молодая чеченка, почти еще девочка, с обезумевшими глазами прижав к груди кровавый комочек, завернутый в детскую простынку…

Ольга вдруг увидела и ту снайпершу, которую удалось поймать, когда она, бросив винтовку с оптическим прицелом, пыталась раствориться в «зеленке» – густой зелени гор, плотно обступивших аул со всех сторон. Ольга не только увидела – она услышала, как она на ломанном русском просила уже повидавших смерть контрактников пощадить ее – пощадить ради двух маленьких детей, которых она оставила дома и отправилась зарабатывать деньги на этой грязной войне. А те, злобно матерясь и распаляясь похотью, еще с большей яростью срывали с нее пятнистую маскировку, чтобы начать вершить свой страшный суд…

Потом Ольга снова увидела Стаса: с автоматом на берегу реки и перекошенным от злобы лицом. Она увидела его глаза, полные такой же злобы, а вместе с тем – невыразимого ужаса от того, что в это мгновение открылось, наверное, только ему – и никому больше. Ольга увидела автоматный ствол, направленный ей прямо в обнаженную грудь, и зловещий сизоватый дымок из черного отверстия…

Ольге стало невыразимо жалко всех: Стаса, искалеченного ранением не только в грудь, но и прямым попаданием в его, в сущности, добрую и незлобную душу; снайпершу, которая, казалось, кричала сейчас самой Ольге, чтобы та заступилась за нее перед контрактниками, уже бросившими жребий, кому начинать первым; самих контрактников – крепких русских парней с туго завязанными назад косынками, приехавшими в этот извечно неспокойный край, чтобы уже в который раз попытаться поставить на колени непокорных горцев.

Ольге стало жалко и чеченцев – людей, совершенно далеких ей по духу и вере, но все-таки людей, а не зверей, в которых они превращались, теряя на войне своих жен, детей, стариков.

Ей стало до боли жалко всех, и эту боль она выплакивала, давая волю слезам, сбрасывая с себя невыносимо тяжелый груз впечатлений и переживаний прожитого дня…

Она встала с колен, когда служба уже закончилась. Читать келейное правило у Ольги не было сил. Тормошить Марину и донимать ее расспросами тоже не хотелось. Спала она или только притворялась – Ольге сейчас было абсолютно все равно. Ей самой хотелось раздеться и лечь спать, чтобы забыться от всего увиденного и пережитого. Прочитав вполголоса несколько вечерних молитв, она перекрестилась, поцеловала нательный крестик и легла на жесткий

деревянный топчан.

Сна не было. Ольга лежала на спине с широко раскрытыми глазами и смотрела в темный потолок кельи. Потом повернулась на бок и уставилась на огонек лампады возле иконы Божьей Матери.

«Как все сложно и непросто в жизни, – подумала она, глядя на вечно юную Матерь со скорбящим взглядом. – У каждого свое счастье, и каждый меряет его своей меркой: Стас – своей, Маринка, – своей, «матушка без пяти девяносто» – своей… Может, я и впрямь дура набитая? Мое счастье рядом, только руку протяни, а я проживу тут и стану похожа на бабу Ягу. Нет, неправда… Разве «матушка без пяти девяносто» похожа на нее? Она больше на добрую волшебницу из сказки похожа. Вот умрет она, когда-нибудь отроют ее могилку, а там будут настоящие мощи святые. Матушка уже сейчас вся светится. А все потому, что счастлива своей жизнью. И другого счастья ей не надо. Да и мне незачем искать…».

Дверь чуть-чуть скрипнула, и в келью потянул прохладный вечерний воздух. Ольга хотела встать и прикрыть дверь, но чувствовала, что совершенно бессильна сделать даже это.

«Маринка обиделась… Кто его знает? Вот выскочит за Вадима и тоже по-своему счастлива будет. Прикатит сюда одним прекрасным днем на крутой иномарке и будет смотреть на меня, как на инопланетянку какую.

Ольга почувствовала, что начинает зябнуть, и снова захотела встать, чтобы прикрыть дверь. Но в это мгновение она опять ощутила то невыразимо приятное тепло, разлившееся по всему телу, как это случилось сегодня днем на реке, когда она, продрогшая до костей, выходила на берег. Ей снова показалось, что кто-то стоит рядом и с любовью укрывает ее от холода и подступивших сомнений.

Ей снова вспомнилась река, когда она впервые вышла к ней по лесной дороге в монастырь, та странная спутница, ее босые ноги в ледяной воде, хлюпающей на дне лодки, и дивная украинская песня, которую тихо распевала загадочная незнакомка среди безмолвия реки и весеннего леса:

Стоїть гора високая,

Попід горою гай,

Зелений гай, густесенький,

Неначе справді рай...

Страшная догадка вдруг озарила изнутри Ольгу, но она, окончательно погружаясь в глубокий сон, успела лишь прошептать:

– Это ты, Аннушка?..

…Когда по заведенному уставу монастырь стал пробуждаться, постель Марины была уже пуста. Ольга увидела на ее подушке свернутый вчетверо тетрадочный листок. Она развернула его и сразу узнала знакомый почерк своей подруги:

«Я догадалась, кто вчера спас тебя и Стаса. Прости за все и будь счастлива. Не суди строго. Бог даст – увидимся. Твоя М.»

10. ЖЕНИХ

Неожиданное исчезновение Марины мало кого удивило. Такие события тут не были редкостью. Не все выдерживали строгий монастырский устав и уходили искать более легкой жизни. Но некоторые делали это, ставя в известность настоятельницу обители, помня ее доброту к ним, а другие – из-за страха или стыда – убегали из монастыря тайком.

Привязанность Марины к Ольге ни для кого не была тайной. Никто сомневался в том, что именно Ольга может пролить свет на причину внезапного исчезновения своей подруги. Ольга не стала лукавить и рассказала настоятельнице все, как было. Она даже показала ей записку, оставленную Мариной. В конце-концов, рассуждала Ольга, Марина не была связана монастырскими обетами, а потому имела полное право поступать как человек свободный.

– Вот только не пойму я этой фразы, – задумчиво сказала игуменья, несколько раз перечитав записку и выслушав подробный рассказ Ольги о происшествии у родника, – что это за такие странные слова: «Я догадалась, кто спас тебя и Стаса». О чем это таком она догадалась, чего я никак не могу понять?