Самарянка
Шрифт:
Срок пребывания в «шизо» подходил к концу. Ольга считала уже не дни, а часы и даже минуты. За окном стояло жаркое лето, отчего в камере было душно. Ольга лениво ковыряла ложкой в давно остывшей похлебке, сваренной из безвкусной мороженой рыбы. Не хотелось ни есть, ни пить. Хотелось лишь одного: поскорее вырваться из этой одиночки и одиночества на солнце и свежий воздух.
Когда открылось маленькое окошко, через которую в камеру подавали еду, Ольга протянула туда тарелку с недоеденным супом. В это мгновение она не успела сообразить, что же произошло, как тарелка опрокинулась – и холодная похлебка вылилась прямо на форменную рубашку надзирательницы, принимавшей
– Мерзавка! – злобно прошипела она, стряхивая с себя остатки похлебки и недоеденной рыбы. – Получай дэпэ!
«Дэпэ»! Это означало, что Ольга получила дополнительно к оставшемуся сроку дисциплинарного наказания еще пятнадцать суток пребывания в одиночке.
Когда окошко закрылось и за дверью стихли шаги надзирательницы, Ольга со всей силы ударила плотно сжатыми кулаками в исцарапанные всякой похабщиной стены и закричала:
– Сама ты мерзавка! Сама ты падаль! Подстилка!
И горько, навзрыд заплакала от охватившей ее злобы и полного отчаяния от предстоящих мучительных дней в душной одиночной камере штрафного изолятора. Когда все слезы были выплаканы, Ольга присела на краешек нар и тупо уставилась в одну точку, хорошо понимая, что ей все равно никто не сможет помочь. Сидя так и уже ни о чем не думая, Ольга вдруг увидела на внутренней стороне оконного проема маленькое, размером почти в ладонь, изображение Богоматери. Кто-то аккуратно выцарапал это изображение, вложив в святой лик много печали и даже скорби. Ольга встала с нар и подошла ближе, пытаясь сообразить, почему же она никогда раньше не видела этого скорбного лика, хотя, казалось, ей была знакома каждая царапинка, оставленная на стенах одиночки здешними обитателями за много лет.
Не веря своим глазам, Ольга нежно провела ладонью по образу Богоматери и, обращаясь к нему, чуть слышно прошептала:
– Матерь Божия, помоги мне… Помоги, родимая… Ведь кроме Тебя мне никто не поможет…
Ольга продолжала шептаться с нацарапанным на стене образом, почему–то твердо веря, что он ее слышит и обязательно поможет.
Когда дверь в камеру вскоре открылась, Ольга не сразу отвела взгляд от Богоматери, тоже, как ей казалось, пристально смотревшей в ее душу. В дверном проеме стояла та самая надзирательница. Держа в правой руке короткую резиновую палку и слегка похлопывая ею о левую ладонь, она насмешливо смотрела на Ольгу. Та медленно прошла на середину камеры, заслонив собою свет, падающий из окошка. В глазах надзирательницы она не видела ничего, кроме по-прежнему кипящей злобы.
– Простите меня, грешную, – чуть слышно прошептала Ольга, опустив голову.
– Что-что? – Ольга мельком взглянула на надзирательницу и теперь заметила в ее взгляде нескрываемое удивление. – Как ты себя назвала? Грешницей? Что это за нежности телячьи?
– Простите меня, грешную, – уже более уверенным голосом повторила Ольга, стоя перед «дубачкой» в мокром от пота и слез тоненьком ситцевом платье – совершенно беспомощная и беззащитная.
Надзирательница неожиданно рассмеялась. Посмотрев на нее, Ольга вдруг увидела перед собой не разъяренные, кипящее злобой глаза, а взгляд, полный сострадания к ней. Та вплотную подошла и кончиком дубинки подняла подбородок Ольги, сказав примирительным тоном:
– Ладно тебе… Грешница…
На следующее утро Ольга возвратилась из «шизо» в свой отряд.
Это событие сблизило Ольгу с Татьяной, тоже возвратившейся к тому времени из тюремной больницы для туберкулезных в свой отряд. Их общение стало частым и очень искренним. Ольга интуитивно тянулась к своей новой подруге,
Однажды в одной из книг Ольга увидела тот самый образ Богоматери, перед которым она впервые слезно и горячо молилась в одиночной камере. Вглядевшись в мелкие буквы возле святого нимба, прочитала название: «Утоли моя печали». Ольга опять нежно провела по нему ладонью, а потом так же нежно поцеловала и неожиданно для самой себя заплакала, прижавшись мокрой от слез щекой к дорогому лику.
Там же лежало и письмо, адресованное ее подруге. Неровный, немного корявый почерк свидетельствовал о том, что писал человек пожилой.
– Может, отец или еще кто из родных, – подумала тогда Ольга, вложив конверт с письмом назад в книгу. Но вскоре Таня рассказала все сама.
– Это священник, который молится за меня, окаянную грешницу. Духовник наш, отец Петр. Не знаю, с какими глазами вернусь к нему. Если вернусь, конечно. Точнее, если доживу…
Она говорила и говорила об этом незнакомом священнике, служившем настоятелем маленького храма в том же селе, откуда была родом сама Таня. Она рассказывала о нем с нескрываемой любовью и с таким же нескрываемым стыдом перед ним. Ольга, никогда не видевшая этого сельского батюшку, вдруг стала явственно представлять его себе: в простеньком подряснике, с глазами, светившимися добротой и любовью из-под густых седых волос. Ей казалось, что они давно и близко знакомы, а то, о чем ей рассказывала подруга, она уже знает. Таня не стеснялась давать Ольге читать его письма, слова утешения и добрые наставления.
Их дружба становилась все теснее, несмотря на насмешки и колкости со стороны старых подруг по зоне. И тут произошло событие, окончательно перевернувшее Ольгину душу и определившее ее дальнейшую судьбу.
На зону приехала группа миссионеров. Ольга лишь издали видела их: три важных американца с переводчиком и тщедушный пастор, время от времени приезжавший к ним для бесед и проповеди. Заключенных уведомили, что миссионеры будут крестить всех желающих. Для этого освободили специальное помещение, поставив в центре большую емкость, привезенную с промзоны. Но неожиданно для всех миссионеры решили начать со штрафного изолятора, где в одной из одиночных камер сидела Татьяна.
Всех, кто сидел в тесных одиночках, приказали вывести и построить в длинном коридоре.
– Девочки, – нарочито любезно обратилась к ним старшая надзирательница, стараясь угодить и понравиться стоявшим рядом американцам. – Сегодня у нас очень важные и дорогие гости. Они хотят пообщаться с вами, после чего все, кто пожелает, могут принять крещение.
Надзирательница подобострастно посмотрела на американцев и слегка поклонилась им, после чего продолжила, вновь обращаясь к штрафникам:
– А те из вас, кто примут крещение, не только досрочно возвратятся в свои отряды, но и получат от наших добрых гостей хорошие подарки. Надеюсь, вы понимаете меня?
И оскалилась в улыбке, снова угодливо посмотрев на американцев. Те же после слов переводчика, полушепотом общавшегося с ними, в знак согласия подняли туго набитые пакеты с яркими упаковками.
– Тут белье, хоть и ношенное, но чистое, мыло, – пояснила надзирательница, продолжая улыбаться. – Люди заботятся о вас, девочки! Умейте ценить эту доброту!