Самарянка
Шрифт:
– Дядя Миша, а драться меня научите? Покажите приемчики? А с парашютом прыгнем? А пострелять пойдем? А…
И этим просьбам не было конца. Бывало, малец гостил у Мишки по несколько дней, общаясь и даже ложась спасть рядом с ним. Мишка тоже полюбил мальчугана, таская его по лесу на своих богатырских плечах, уча ориентироваться в здешних непролазных дебрях, проходить по топким болотам. Ирина ж не противилась этой мужской дружбе, хотя и слышала от своих единоверцев снова лишь порицания и ропот.
«Что это за вера такая странная? – думал Мишка, стараясь понять причину всего этого. – Или обычай у них такой? И что это вообще за иконы, на которые нельзя смотреть посторонним? Почему они скрывают их? Иконы ли это вообще?».
– Нет на то благословения Кормчего, – все так же уклончиво отвечала Ирина, к которой Мишка решился обратиться с этими вопросами. – Не всем дано видеть наших святых пещерников, святых людей, что издавна жили тут. Они сами никому не показывались на свет, прятались в пещерах, и ушли, оставив тайну лишь посвященным…
– Как ушли? – изумился Мишка. – Куда это они ушли.
– К Богу они ушли, - снова уклончиво отвечала Ирина. – Когда пришло время, когда Небесный Кормчий позвал их к себе – и ушли. Прямо из святых пещер…
Такой же таинственный, скрытый от случайного или постороннего глаза образ, висел и в самой молельной комнате: размером с большую дверь, в инкрустированной раме, под стеклом. Перед ним «погорельцы» благоговейно ставали на колени, умиленно плакали, истово молились… Но этот образ они берегли особенно ревностно, не позволяя не то что смотреть на него, но даже приближаться.
И все Мишке удалось мельком взглянуть, что же тайна скрывалась за плотным покрывалом, шитым с позолотою, где хранился главный образ, главная святыня «погорельцев».
Однажды Мишка помогал хуторянам по хозяйству, и в том момент, когда он с несколькими из них был в молельной комнате, одной из работавших там женщин, вдруг стало плохо. Она тихо охнула, схватилась за сердце и со стоном опустилась на пол, враз побелев и перестав подавать признаки жизни. Остальные кинулись к ней и вынесли в сени, где свежего воздуха было больше. И на несколько минут Мишка остался в молельной комнате сам. Он оглянулся вокруг, убедившись, что рядом действительно никого нет, и любопытство взяло верх. Он подошел к таинственному и образу и, озираясь на приоткрытую входную дверь, быстро одернул покрывало…
К его удивлению, это был вовсе не иконописный образ, какие он привык видеть в храмах и перед какими молились верующие. На дубовой доске, почерневшей, почти истлевшей от времени, был изображен
Весь лабиринт, по которому шли неведомые монахи, был похож на закрученную вправо спираль, состоящую из трех кругов с боковыми «карманами» и ответвлениями, обозначенными знаками, больше похожими на кресты, что сохранились по местам на заброшенных погостах.
«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», – чуть не присвистнул от удивления Мишка, ожидавший увидеть тут что угодно, только не запутанную схему какого-то лабиринта. Он тут же задернул покрывало и выровнял складки, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что он дерзнул заглянуть в святая святых «погорельцев». И впрямь, едва он успел отойти в сторону, как в комнату ворвался сам Кормчий – Василий, гневно сверкнув на Мишку недобрым взглядом.
– Почему тут? – крикнул он, глядя то на Мишку, то на неприкасаемый закрытый образ.
– Потому что сами позвали помогать, – спокойно ответил Мишка. – Коль нет во мне нужды, то я пойду.
И он так же спокойно направился к выходу.
– Погоди, – едва сдерживая свой гнев, остановил его Василий. – Хочу тебе сказать: не очень-то пяль глазки на Ирину… Не про тебя она.
– Ой, словечки какие! – хохотнул Мишка, глядя на разъяренного Кормчего. – «Не пяль глазки…». Я такую «музыку» только от блатных слыхивал.
– Оно и видно, с кем ты общался, – теперь злобно рассмеялся Василий. – Или общаешься до сих пор. О тебе всякое рассказывают, вояка… А я повторяю последний раз: Ирина не про тебя. Сначала стань одним из нас, потом и потолкуем о твоем житие-бытие.
И, повернувшись спиной к Мишке, снова возвратился к укрытой черной доске, убеждаясь в том, что покрывало осталось не одернутым…
Но эти угрозы не остановили Мишку. Он продолжал наведываться к хуторянам, помогая им, общаясь с Ириной, забавляясь с ее сынишкой и присматриваясь к тому, как жили, трудились и молились эти странные люди.
Однако, то, что смущало Мишку, не вызывало подозрений или даже сомнений у отца Виталия – настоятеля Никольской церкви в соседней Чугреевке, куда на воскресные богослужения «погорельцы» наведывались всей своей дружной коммуной. Они молились тут, выделяясь среди остальных особым рвением, внутренней собранностью, неукоснительным исполнением всего, что предписывал церковный устав. Глядя на своих новых прихожан, настоятель не мог нарадоваться, то и дело приговаривая:
– Побольше б таких благочестивых людей! Не люди, а ангелы земные. И молятся, и причащаются, и посты хранят. Истинно ангелы!