Сама себе враг
Шрифт:
– После этого похода Карл повзрослел, – сказала она. – Стал более серьезным… можно даже сказать, более зрелым. Поразительно, как благотворно повлияло на него пребывание на дереве.
– Да и вы изменились, дорогая племянница, – парировала я. – Вы тоже стали более… зрелой. Полагаю, для вас было большим событием выступить в роли Орлеанской девы.
Но мадемуазель де Монпансье не так-то легко было смутить.
– Я слышала, – продолжала она, – что английский король слишком любит женщин, чтобы оставаться верным какой-либо из них.
– Одно дело
– Способен ли человек, который в молодости вел беспорядочную жизнь, стать образцовым супругом? – язвительно осведомилась мадемуазель.
– Вполне способен, – без колебаний ответила я.
– Верится с трудом. Вспомните-ка своего отца, дорогая тетушка, – заметила Анна-Луиза.
– Я часто о нем вспоминаю. Кстати, не забывайте, что он – ваш дедушка. Мы обе должны им гордиться, – напомнила я. – Он был величайшим королем, какого когда-либо знала Франция.
– Надеюсь, что мой малыш-супруг будет таким же великим, – заявила моя племянница.
– Ваш – кто? – не поняла я.
– Ну, в конце концов, – она ехидно посмотрела на меня, – у нас не такая уж большая разница в возрасте. Всего-то одиннадцать лет и несколько месяцев. Людовику сейчас четырнадцать.
– Непохоже, чтобы он был страстно влюблен. Ведь он отлучил вас от своего двора, – язвительно возразила я.
– Кто? Маленький Людовик? – удивилась мадемуазель. – О нет, это сделали его мать и этот старый лис Мазарини.
Она смерила меня победоносным взглядом, и я поспешила переменить предмет беседы, опасаясь, что не выдержу и дам волю душившему меня гневу.
МАТЕРИНСКИЕ НАДЕЖДЫ
Жизнь дарила мне не только горести. В конце года мне сообщили, что Кромвель разрешил моему сыну Генри приехать в Париж. Должно быть, даже круглоголовые были не совсем бесчувственными людьми, да и смерть моей дочери Елизаветы дала народу повод к выражению некоторого недовольства их правлением. Она была почти святая, а ее постигла столь ужасная участь! Впрочем, причина такого решения могла заключаться и в другом, но, как бы то ни было, Генри позволили уехать.
Маленькая Генриетта с нетерпением ждала брата. Она без конца расспрашивала меня о нем, но я мало что могла ей рассказать, ведь Генри так давно у меня отняли.
Вначале он приехал в Голландию, где его встретила сестра Мэри. Она была так рада ему, что не хотела отпускать. Я же не желала, чтобы он оставался в Голландии, так как знала, что Мэри намеревалась воспитывать его в протестантской вере, а у меня была мечта сделать его, как и Генриетту, католиком.
Он прибыл в Париж, и какое-то время мы наслаждались семейным счастьем. Генри очень привязался к Карлу. О его приключениях он готов был слушать часами и явно не прочь был бы поучаствовать в них, если бы мог. Карла мои младшие дети просто боготворили. В нем было какое-то необъяснимое обаяние, которое неизменно влекло к нему людей.
Но эта идиллия продолжалась недолго. Вскоре я узнала, что правительство Кромвеля
– Вы прекрасно понимаете, что это означает, – сказал мне Карл. – Я вынужден буду покинуть страну.
– Надо переговорить с королевой Анной. Ведь она всегда была так добра к нам…
64
В 1650 г. республику признала Испания, вскоре ее примеру последовала и Франция.
Мой сын раздраженно мерил шагами комнату.
– Не надо ни с кем говорить, матушка, – бросил он отрывисто. – Я не стану дожидаться, пока король или Мазарини попросят меня уехать, и нынче же начну готовиться к отъезду.
В глубине души я понимала, что он прав. Оставаться во Франции ему было нельзя.
Генриетта расплакалась, узнав о скорой разлуке с любимым братом, а Генри просил, чтобы я позволила ему сопровождать Карла.
– Я уже не мальчик, – горячился он. – Мне почти пятнадцать! Я хочу сражаться за дело короля!
Карл начал было колебаться, но я решительно возразила:
– Генри еще ребенок. Он должен учиться, а не участвовать в битвах. Нет-нет, мальчик останется в Париже!
Карл вынужден был согласиться с моими доводами, но сказал брату:
– Генри, я обещаю тебе, что через несколько лет ты будешь скакать на лошади бок о бок со мной. На твою долю еще выпадет немало битв.
И Генри пришлось довольствоваться этим обещанием.
Я не хотела отпускать мальчика еще и потому, что намеревалась наконец-то заняться его религиозным воспитанием. Карлу же о моих планах знать было вовсе не обязательно.
Но перед своим отъездом в Кельн он сам заговорил со мной об этом.
– Генри – протестант, – серьезно сказал он. – Он родной брат короля протестантской страны. Недопустимо принуждать его изменить веру. Матушка, вы не должны пытаться сделать из него католика.
Карл говорил так убедительно, что я даже дала ему слово не обсуждать с Генри вопросов веры, тем более что в ином случае Карл отправил бы его к Мэри. Однако после отъезда сына я все-таки решила, что имею право нарушить свое обещание, ибо оставить Генри во мраке протестантизма – это худший грех.
Вместе с Генри приехал и его учитель господин Лоуэлл – тот самый человек, что некогда обучал в Пенхерсте детей графини Лейчестер. Мальчик очень привязался к нему, но Лоуэлл был тверд в своей протестантской вере, и потому мне нужно было постараться избавиться от него. Я помнила, чем мы обязаны этому господину: ведь именно он вел в Лондоне переговоры с парламентом, касающиеся судьбы Генри, и именно благодаря его заступничеству мальчик очутился во Франции. Тем не менее я хотела разлучить его с моим сыном.