Сальватор. Том 1
Шрифт:
Закрывай глаза и слушай, как шумят на воле волны
Мам, да не хочу я спать,
Мне б сейчас потанцевать
Лучше, детка, маму слушать,
Лучше спать и кашу есть!
Розочка замолчала.
Людовик задыхался.
– Все, – доложила девочка
– Ступай, возвращайся к себе, – попросил Людовик – Поговорим обо всем этом
И Людовик спрыгнул с тумбы.
– Я люблю тебя! – бросила ему Розочка, притворяя окно.
– Я люблю тебя! – ответил Людовик достаточно громко, чтобы сладкие слова могли проникнуть сквозь щель в окне.
«Странно! – подумал он – Она пела креольскую песню. Откуда же взялась эта девочка, найденная Брокантой? Завтра же справлюсь о ней у Сальватора. Или я ошибаюсь, или Сальватор знает о Розочке больше, чем говорит»
В это время часы пробили трижды, а белесый свет, появившийся на востоке, предвещал скорое наступление утра
– Спи сладко, девочка моя любимая, – сказал Людовик. – До завтра!
Розочка будто услышала эти слова, отозвавшиеся эхом в ее душе: ее окно снова приотворилось, и девочка бросила на прощание Людовику
– До завтра!
XXXVIII.
Бульвар Инвалидов
Сцена, происходившая в тот же час на бульваре Инвалидов, в особняке Ламот-Гуданов, хотя и была похожа по сути на две только что описанные нами, но по форме значительно от них отличалась.
Любовь Розочки была похожа на бутон.
Любовь Регины показала свой венчик.
У г-жи Маранд она расцвела пышным цветом.
Какой период в любви самый сладостный? Я всю жизнь пытался разгадать эту загадку, но так и не смог. Может быть, любовь хороша лишь в тот момент, когда только зарождается? Или когда она развивается? Или когда, готовая вот-вот остановиться в своем развитии, она, сочный и сладкий плод, готова сорваться в золотом одеянии зрелости?
Когда солнце краше всего? На восходе? В зените? В закатные часы, когда, клонясь к закату, погружает свой пламенеющий диск в теплые морские волны?
Пусть кто-нибудь другой попытается ответить на этот вопрос, мы же боимся ошибиться в поисках решения этой непосильной задачи.
Поэтому-то мы и не беремся сказать, кто был счастливее всех: Жан Робер, Людовик или Петрус, и кто больше других наслаждался радостями любви: г-жа де Маранд, Розочка или Регина.
Но чтобы читатели завидовали и могли сравнивать, скажем, какими словами, какими взглядами, какими пьянящими улыбками двое любовников или, вернее, двое влюбленных… – подберите сами слово, дорогие читатели или прекрасные читательницы, передающее мою мысль – двух влюбленных? Нет, двух любящих сердец! – обменивались в эту светлую звездную ночь.
Петрус прибыл к воротам особняка около половины первого.
Он несколько раз прошелся взад и вперед по бульвару Инвалидов, желая
Так он простоял минут десять, не сводя печального взгляда с запертых ставней, сквозь которые не пробивалось ни единого лучика. Он стал опасаться, что Регина не сможет прийти на свидание, как вдруг услышал негромкое «хм, хм», свидетельствовавшее о том, что по другую сторону стены есть еще кто-то.
Петрус ответил таким же «хм, хм».
И, словно короткое это словечко обладало магическим действием, как «сезам», небольшая калитка в десяти шагах от ворот распахнулась как по волшебству.
Петрус скользнул вдоль стены к калитке.
– Это вы, добрая моя Нанон? – тихо спросил Петрус, разглядев в темной липовой аллее, проходившей от калитки к дому, старую служанку, которую любой другой принял бы за привидение.
– Я, – так же тихо отозвалась Нанон, бывшая кормилица Регины.
Ох уж эти кормилицы! От кормилицы Федры и Джульетты до кормилицы Регины!
– А где княжна? – полюбопытствовал Петрус.
– Здесь.
– Она ждет нас?
– Да.
– Но света нет ни в спальне, ни в оранжерее.
– Она на круглой садовой поляне.
Нет, Регины там уже не было: она появилась в конце аллеи, похожая на белое видение.
Петрус полетел ей навстречу.
Их губы встретились, выговаривая четыре слова:
– Дорогая Регина!
– Дорогой Петрус!
– Вы слышали, как я вошел?
– Я догадалась.
– Регина!
– Петрус!
За первым поцелуем последовал второй.
Регина увлекла Петруса за собой.
– На круглую поляну! – шепнула она.
– Куда прикажете, любовь моя.
И молодые люди, стремительные, словно Гиппомен и Атланта, и бесшумные, будто сильфы и ундины, проходящие, не приминая их, по высоким травам Брюменталя, в одно мгновение очутились в той части сада, что звалась круглой поляной.
Это было прелестное гнездышко для влюбленных, какое только было можно вообразить: скрытое со всех сторон грабовым питомником, словно пятачок настоящего лабиринта, оно казалось неприступным извне; если же кому-нибудь удавалось проникнуть внутрь, было непонятно, как оттуда выбраться. Тесно посаженные деревья настолько переплелись вверху, что их кроны напоминали зеленые шелковые сети, и когда двое влюбленных находились внутри, они чувствовали себя мотыльками, попавшими в сачок.
Однако сквозь густую листву все-таки можно было рассмотреть звезды. Но до чего же робко сами звезды заглядывали в этот зеленый шатер! С какой необыкновенной предосторожностью они играли изумрудами на золотом песке!
На поляне было еще темнее, чем среди деревьев.
Регина в восхитительном белом одеянии походила на невесту.
В особняке был вечер, но Регина успела сменить вечернее платье на пеньюар из расшитого батиста с широкими рукавами, из которых выглядывали ее восхитительные обнаженные руки.