Сак
Шрифт:
– И тебе можно верить?
– После всего, что я натворил, разумеется, поверить сложно. Соломоныч предвидел такую ситуацию, просил передать тебе что-то вроде пароля: «Ворон так хочет» и сказал, что этого будет достаточно, чтобы ты мне поверил.
– Этого и в самом деле достаточно. Хорошо. Я уйду сегодня же. А теперь иди. Мне нужно посидеть тут одному.
Адыл протянул руку, Барбек подал свою. Оба вздохнули облегченно и улыбнулись друг другу. Один ушёл, другой остался у родника, не торопясь омыл руки до локтей и лицо, выбрал для медитации место и, приняв позу лотоса, прикрыл глаза, выравнивая дыхание и мысли. Но медитации не получилось. Морфей убаюкал его своим приятным дыханием. И вот он стоит у подножия знакомой горы, а к нему с вершины спускается старец, убелённый сединой, невысокого роста и худощавый. Белые как снег длинные волосы развевались на ветру, и остроконечная борода покачивалась в такт неспешной походке. Глаза старца светились детской голубизной. Барбек вспомнил слова отца
Ранним утром он тихо постучал в дверь друга.
– Ассалам алейкум, Соломоныч.
– Алейкум ассалам, Барбек. Проходи. Присаживайся. Слышал, что война началась?
– ?!
– На нашу страну напали немцы-фашисты. Идёт призыв в армию. Призывают всех, кому восемнадцать лет и старше. Ты выглядишь на все восемнадцать. Не перебивай, а послушай. Я много лет дружил с твоим отцом. Вся ваша семья для меня не чужая, вы, все караимы, для меня являетесь родными и близкими. И меня беспокоит положение твоё, особенно сейчас. Когда тебе было тяжело в горах, я за тебя не волновался. Судьба через преследование Адыла отвлекла от твоей персоны внимание людей влиятельных и опасных. Они ждали, когда ты наложишь на себя руки. Ждали твоей гибели в горах. Но вопреки их ожиданиям ты, наоборот, окреп и выжил. А ещё чуть не отправил на тот свет бригадира пастухов. Больше они ждать не будут.
– Но почему, Соломоныч?
– Твой отец был очень богат во всех отношениях. Но материальным богатством он не дорожил, и те накопления, о которых я знал, отдавал через меня разным организациям и нуждающимся людям.
– И бриллиант Султана?
– Ты знаешь о нём?
– Про него комиссары выпытывали у отца в тюрьме.
– Твой отец рассказывал мне о священном перстне, но не показывал его.
– Как он, интересно, выглядит?
– Не отвлекайся. Сейчас тебя должно волновать совсем другое.
– А у отца были накопления, о которых ты не ведал?
– Были золотые монеты, но их твой отец отдал кому-то на хранение для потомка духовного преемника Сака. Ты многого не знаешь. И это к лучшему. Твой отец был мне истинным другом, как и я ему.
– В горах о тебе обратное говорили – что ты предал отца моего.
– Это меня радует. Значит всё пока идёт по плану нашему. Так вот, продолжу. Состояние твоего отца в руках этих самых влиятельных людей. А твоя проблема в том, что ты являешься свидетелем существования тех богатств. Хотя ничего не сможешь по этому вопросу рассказать представителям особой комиссии.
– Комиссии?
– Появилась тут одна, подчиняется только очень большим начальникам. Она ищет растасканное влиятельными людьми состояние твоего отца. Рано или поздно она узнает о твоём существовании, которое тщательно скрывали те самые люди. Ведь выйдя на тебя, комиссия смикитит, что кое-кто неспроста скрывал тебя. И тогда начнутся чистки на местах. Ты проявился не в самый удобный момент для всех. Об инциденте у горного ручья, где ты сразил Голиафа, знает вся округа. Значит, о том прослышит и особая комиссия. Я уговорил уважаемых людей тебя не трогать. Я дал им слово, что ты исчезнешь из наших мест. Сегодня.
– А куда?
– Запишешься добровольцем и отправишься на войну. К сожалению, выбора у тебя нет. Если не наши, то приезжие комиссары тебя всё равно убьют. А война – это рулетка. Можешь выжить, а можешь и погибнуть. Если погибнешь, то имя твоё напишут на обелиске, и все будут знать, чей сын тут похоронен и чей род он представлял. Если выживешь, то тебя уже никто не сможет ни упрекнуть твоим родовым наследством, ни уничтожить открыто, так как ты будешь тогда фронтовиком, ветераном войны, человеком, кровью и жизнью доказавшим, что ты не враг, а патриот, так как защищал родину от агрессоров. И это почётное звание ветерана войны спишет всё, что было в прошлом. Потом, фронтовик не просто почётное звание, оно пропуск в новую жизнь. Звание ветерана войны дорого стоит. За него стоит побороться и с самой войной, несущей, как и всякая стихия, в мир много неестественных смертей.
В
Парня привезли в Московскую область, где в ускоренном темпе выявляли способности бойцов и распределяли их по воинским частям. Барбека через две недели оперативной подготовки перевели в группу специального назначения. А попал он туда после того, как отличился перед генералом, скажем так, особых войск. Тот как обычно высматривал среди призывников способных выполнять диверсионные задачи. Группу киргизов при появлении в части командира спецотрядов гонял по плацу один старшина. Нацмены не владели русским языком, поэтому не могли понимать команды старшины. А того то ли забавляло это, то ли, наоборот, выводило из себя, но он, командуя, не гнушался ни ного-, ни рукоприкладством. Ибо среднеазиаты всё время поворачивались не туда, куда он указывал. Вдобавок старшина в чурок (так он их всех обзывал) тыкал указкой. А те всё равно продолжали путать левую сторону с правой. И в какой-то момент старшина не выдержал, как ему казалось, тупости одного солдата и метнул в того этой самой указкой. И попал бы тому в глаз. Но тут сработала реакция Барбека, маршировавшего рядом с несчастным, вернее, счастливчиком, – глаз-то он ему спас. Сын Аскера почти невидимым движением перехватил летящую указку у самого лица перепуганного солдатика и ловко забросил себе в сапог. У старшины отпала челюсть. А недалеко стоявший генерал, естественно, приметил реакцию солдата. Моим отцом заинтересовались. Он недолго притворялся, что не понимает русского языка. В спецотрядах служили толковые ребята. Они его раскусили и припёрли к стенке. Деваться было некуда, и отец сознался, что в совершенстве владеет языком великим и могучим. Далее началась проверка.
Через сутки генерал знал про киргизского парня всё или почти всё. Отличное владение приёмами восточного единоборства и знание немецкого языка определили его судьбу. Про то, что он сынок какого-то там бия или бая, генерал посоветовал всем забыть. Татарин по национальности, он после месячной подготовки по особой методике ввёл способного бойца в особое подразделение, которое занималось диверсиями в тылу врага, собирало информацию и исполняло роль связника между регулярными войсками и партизанами. Группа неплохо справлялась с поставленными задачами, но, тем не менее, её расформировали после ранения самого генерала в ходе одной операции, в которой он лично принимал участие. Командир спецотрядов больше в регулярные войска не вернётся по неизвестным для его подчинённых причинам. Так мой отец попадёт в пехоту. Его там четырежды ранят фашистские пули и осколки снарядов, раз контузит. Но все ранения относились к разряду везения, а не неудач, ибо он оставался живым. Не раз косоносица представала пред его очами. Но осмотрительность, развитое чувство опасности каждый раз выводили отца из-под снарядов и пуль, взрывавшихся и просвистывавших именно в том месте, где только что находился солдат, который, подчиняясь внутренним импульсам, резко уходил в сторону за миг до взрыва снаряда или пулемётной и автоматной очереди. Смертельные бомбы его откидывали, оглушали, рвали осколками, но оставляли в живых. Миллионы наших солдат погибли на страшной войне не оттого, что враги были такими меткими, а оттого, что бойцы терялись, паниковали, а то и велись в бой горе-командирами, послушными воле Кремля, откуда бездумно требовали что-то отстоять или захватить. Высоким чинам стольного града было наплевать на жизни солдат. Иначе как объяснить такое количество смертей?!
О войне мой отец не любил вспоминать, говоря, что там ничего прекрасного нет. Но бывало, как мне рассказывал мой старший брат, отец наш напивался с сослуживцами, которые хоть и редко, но навещали своего старшину. И тогда, если не допивался до чёртиков, вспоминал о страшных событиях Великой Отечественной войны. Как драпали от танков, ибо воевать с винтовками против гусеничной боевой машины не получалось. Как командиры поднимали солдат и вели в бессмысленную атаку. Как вылавливали мародёров и расстреливали на месте. Как насиловали и разрывали пленниц вражеских, сунув гранаты во влагалище. Как умирали по глупости, как погибали геройски совсем ещё пацаны и взрослые мужчины. Как поднимали дух солдат, преподнося каждому сто грамм спирта.
Надо отдать должное, на фронте работали комиссары-замполиты, которые умели речью своей настроить на бой наших воинов, умели остановить одним окриком бежавших сломя голову перепуганных пехотинцев: «Коммунисты и комсомольцы, стоять!» И ведь останавливались, перебарывая свой страх, коммунисты и комсомольцы, глядя на них, остальные тоже вставали как вкопанные и затем снова шли в атаку или оборонялись! Но когда отец перепивал, то начинал «воевать». Куда-то полз, перекатывался, что-то бросал, из чего-то стрелял и всё время кричал: «Юра, фланг держи! Фланг держи! Пройдут – всем нам хана! Умри, но держи фланг! Я здесь их встречаю! На! На! Жри, сволочь!» Война – страшное явление. Оставаться человечным на войне почти невозможно. Там противостояние так оголено, что хочется, чтобы выжить, просто тупо всех убивать: врагов, пособников врагов, соотечественников врагов.