Садовник
Шрифт:
Полицейский разочарованно вздохнул, встал с корточек и направился прочь, а Себастьян уткнулся в клумбу и не рисковал даже поднять головы.
— Смотри, — сунул ему в лицо крепкий коричневый кулак отец. — Видишь? Если хоть раз еще к тебе полиция придет… будешь иметь дело со мной.
Себастьян кивнул и еще ниже пригнулся к земле.
Главного и, пожалуй, единственного настоящего подозреваемого — конюха семьи Эсперанса двадцатичетырехлетнего Энрике Гонсалеса — допрашивали шесть часов подряд, и запоздало примчавшийся вместе с капитаном Фернандесом
Разумеется, конюх запирался. Он плакал, испуганно хватал полицейских за рукава и даже встал на колени… а затем тут же, на ходу принялся сочинять байку о том, как, возвращаясь от своей подружки через сад, обнаружил возле новой клумбы порванное, но вполне еще приличное ожерелье и сунул его в карман в надежде нанизать его на новую шелковую нитку и немедленно, тем же вечером подарить подружке.
Конечно же, он врал. Это было ясно и начальнику полиции, и алькальду. Вся его смазливая перепуганная рожа, лишь внешне смахивающая на лик иконописного Христа, была настолько пронизана пороком и привычкой ко лжи, что никто бы ему не поверил, даже если бы все логически и сходилось. Но у Энрике Гонсалеса не сходилось многое.
Во-первых, несмотря на слезы и мольбы, он решительно отказался назвать имя подружки, которая, будь она реальным лицом, безусловно, могла бы подтвердить его алиби. А во-вторых, приглядевшись к Энрике хорошенько, Мигель достаточно быстро обнаружил на этом лице явные признаки описанной великим Ломброзо врожденной склонности к преступлению. Этот капризный порочный рот, эта жиденькая, под Христа, бороденка, густо краснеющие уши — все говорило само за себя.
Единственное, что никак не укладывалось в схему начальника городской полиции, так это очевидное слабодушие Энрике. Да, он был неплохо сложен, но в течение одной ночи протащить мертвое и в силу этого более тяжелое тело от храма до моста, а то и далее… нет, для этого требовалось воистину адское упорство. Но часы шли, и лейтенант Санчес, снова и снова требуя признания и угрожая Гонсалесу всеми карами земными, снова и снова приходил к мысли, что, если не принимать во внимание трудов Ломброзо, фактов, прямо уличающих Энрике Гонсалеса, остается немного.
Можно сказать, вообще не остается.
Да, он подобрал это чертово ожерелье! А кто бы из дворни не подобрал? А главное, Мигель пока не видел для Гонсалеса мотива красть тело. Но только вечером, когда, устав от безрезультатного допроса, лейтенант вместе с таким же усталым и потным алькальдом и ожидающим машины из Сарагосы капитаном Фернандесом отправился в свой кабинет пить кофе, он полностью сформулировал все свои «но».
Разговор спровоцировал алькальд. Некоторое время сеньор Рохо молча потягивал кофе, а потом все-таки решился.
— Я должен принести вам свои извинения, — с трудом выдавил алькальд. — Вы, безусловно, превосходный полицейский…
Мигель пожал плечами и решил быть честным до конца.
— Я уже так не думаю, сеньор Рохо.
— И почему? — насторожился алькальд.
— Мы не нашли тела.
Алькальд помрачнел:
— Думаете, он не скажет, где оно?
— Я думаю, он даже этого
Теперь, когда первый восторг прошел, он воспринимал действительность четко, ясно и такой, какая она есть.
— Более того, — продолжил он, — теперь я все лучше понимаю ваши опасения предвыборного политического скандала и все больше склоняюсь к мысли о заговоре.
Алькальд оторопел. Этот молокосос оказался не так уж и глуп!
— И… у вас есть доказательства?
— Доказательств нет, есть факты, — прошелся по комнате Мигель. — Судите сами. Ключ от склепа похищен из апартаментов сеньора Эсперанса. Так?
— Ну…
— Может ли простой конюх иметь туда доступ? Сомневаюсь. Значит, были помощники. И не один. Почему, например, собака показала на мальчика? Уж не потому ли, что он маленький и вполне мог пробраться в дом через слуховое окно на крыше и взять этот ключ?
Алькальд потрясенно слушал.
— Идем дальше, — прикусил губу Мигель. — Труп определенно тащил один человек, но это явно не был Энрике Гонсалес — слишком уж он слабохарактерный. А что, если у него был сообщник… покрепче духом? Например, этот пьяный садовник? И почему следы оборвались на мосту?
— А они там оборвались? — нахмурился алькальд.
— Полностью! На козьей тропе мы уже никаких борозд просто не нашли! Собака след показывает, а борозд от волокуши нет! Спрашивается, а было ли там тело?
Алькальд напрягся.
— И не увезли ли тело прямо с моста? На лошади, на автомобиле, да на чем угодно! И все просто: Энрике получает в награду за наводку ожерелье, садовник — за то, что тащил тело, бесплатную выпивку, а мальчик — за то, что достал ключ, что-нибудь попроще, типа конфет. Ну а главарь всей шайки вместе с телом скрывается!
— И что вы предлагаете? — мгновенно охрипшим голосом спросил алькальд.
— А что я могу предложить? — горько улыбнулся Мигель. — Мальчик немой и явно умственно недоразвитый, на садовника у нас ничего нет, и если Энрике не заговорит… сами понимаете, дело дрянь.
Алькальд вздохнул. Кто-кто, а он это понял уже давно, еще вчера утром.
— Значит ли это, что вы не гарантируете мне возврат тела в гробницу к завтрашнему полудню?
— Вы что, сеньор Рохо? — усмехнулся Мигель. — Какое там завтра? На такое дело не меньше двух недель понадобится, да и то без гарантий…
Алькальд болезненно поморщился:
— Ну, что ж, Мигель, значит, я поступил правильно…
Начальник полиции насторожился:
— Что вы имеете в виду?
Алькальд неторопливо достал из кармана жилетки большие швейцарские часы и отщелкнул крышку.
— Не торопитесь, Мигель, не торопитесь… у вас еще есть время, так что не теряйте его.
Мигель так и не понял, что имеет в виду алькальд, но времени действительно терять не мог, а потому оставил сеньора Рохо в своем кабинете, а сам энергично двинулся по коридору — на допрос.
— Господин лейтенант, — внезапно окликнул его капрал Альварес и смущенно потер свой огромный кулак. — А может, это… по морде ему?
— Думаешь, поможет? — на ходу бросил Мигель.