Сад.Притча
Шрифт:
– Наелся?
– спросил он.
– Или еще хочешь? Я на них не слишком много сахару насыпал? Знаю, что надо посыпать сахарной пудрой, но мне нечем было ее намолоть.
Я посмотрел на него с удивлением, когда представил величайшего философа всех времен, стоящего ради меня у печи и озабоченного тем, чтобы в точности соблюсти рецепт выпечки пышек. Однако в словах Асанги не было фальши, и мне стало ясно, что для него не существует не важных дел, - такой важнейший урок я получил еще до того, как он стал говорить о серьезных вещах.
– Теряем время, - кротко сказал он, глядя на меня светло-карими глазами, полными заботы.
–
Мне сразу стало ясно, что он намекает на мою мать, на мои поиски ее следов, на мои усилия найти способ помочь ей, если таковой существует.
Я осознал, что погоня за своим собственным жизненным счастьем отодвинула на второй план мои изначальные намерения помочь ей, а его внезапное добродетельное участие заставило меня покраснеть от стыда и уставиться вниз, на сиденье скамейки.
Асанга непринужденно взял меня за руку, как будто извиняясь за причиненную мне боль, но сжал ее с твердостью, говорящей о том, что пора уже приступить к урокам, в которых я нуждался именно сейчас.
– Люблю Сады, - заговорил он с теплотой.
– Ты никогда не задумывался, как много размышлений требуется, чтобы их правильно спланировать? Нужно хорошенько подумать и представить, что бы такое могло порадовать каждого из множества столь разных людей, которые придут сюда в поисках душевного спокойствия, минутной передышки в суете мирской жизни, ведь каждый обретает его по-своему в одном и том же Саду.
Сердце мое сжалось, мне показалось, что он не вполголоса произносит эти слова, скромненько сидя рядом со мной на скамейке, а кричит их во все горло, стоя передо мной во весь рост, как грозный судия, обвиняя меня в том, что я положил всю свою духовную жизнь на то, чтобы вырастить себе очень странный Садик, в котором есть место только для меня одного, вырастить, совершенно не думая ни о своей матери, ни обо всех остальных, кому тоже хочется счастья, но не удалось пока встать на Путь или встретить Учителя. Его удивительная манера - умение говорить простым, обыденным языком о весьма важных вещах, как бы невзначай направляя мою мысль к тем самым вопросам, в ответах на которые я более всего нуждался, - сильно потрясла меня, сразу же обнаружив его глубокое сходство с той, что обладала очень похожей способностью.
– Вот, например, предположим, - продолжал он как ни в чем не бывало, - что садовнику, который проектирует Сад, нравятся сливы и розы. Не думаю, что нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что другие могут любить другие цветы и фруктовые деревья. Вот почему хорошо бы этому дизайнеру в какой-то момент самому пройтись по другим Садам, внимательно наблюдая за людьми, которые там гуляют, и хорошенько постараться поставить себя на их место, почти вжиться в их образ, чтобы точно узнать, от чего они получают удовольствие.
Снова что-то екнуло в моем сердце, и я почувствовал, что именно сейчас вынужден сознаться ему в той мысли, которая с недавних пор тревожила меня.
– Я не из тех, кто прожил на этом свете много лет, - приступил я к рассказу, - но даже я давно понял, насколько сильным духовным достижением является умение действительно ставить себя на место других людей, я мечтал, чтобы мне удалось так же озаботиться их нуждами, как озабочены они сами, - короче, мне бы хотелось научиться испытывать тот вид любви или сострадания, который выражается в стремлении обеспечить других тем, чего они сами хотят в жизни,
– Ты прав. Совершенно прав, - сказал он грустно, проникнувшись моей заботой, как своей собственной.
– Это так легко и естественно - шагать по жизни, удовлетворяя самые ничтожные свои потребности, идя на поводу у мимолетных желаний, и совершенно не обращать внимания на тех, кто на наших глазах умирает от голода и жажды, кто не имеет даже крыши над головой. Вот ты сказал, что мы осознаем эту прореху в своем сострадании, этот дефицит сочувствия… все верно - я почти не знаю мыслящих людей, которых бы время от времени не беспокоила собственная неспособность уделить другим хотя бы малую толику той заботы, которой они безо всяких усилий, естественно и непринужденно окружают самих себя. Мы точно знаем, что хотим любить, но не точно знаем как.
Некоторое время мы сидели молча. Я все удивлялся, как быстро мы сблизились, как он за пять минут сумел признать меня ровней и даже почти другом. Наконец он негромко прочистил горло, как бы не решаясь говорить, а потом все-таки решился:
– Ну, не такой уж я великий святой… - Но сказал это так, что я сразу понял, что именно святой и именно великий. Меня не проведешь!
– Просто некто некогда научил меня этому созерцанию, которое, наверное, могло бы нам помочь…
И я знал: еще как поможет, никаких сомнений!
– Не то чтобы у меня самого это получается как надо, раз на раз не приходится…
Это означало, что в этой медитации он достиг совершенства и стабильности.
– Но кто его знает, вдруг тебе тоже пригодится?
– заключил он.
Инстинктивно я поднял руки к груди и прижал их к своему сердцу, словно прося Учителя преобразить его, прямо здесь и сейчас, немедленно.
– Приготовься к созерцанию, - сказал он мягко, но решительно, тоном непререкаемого авторитета, авторитета самой любви. Я мысленно приготовился, как учил меня наставник Камалашила на этом самом месте в Саду.
Через несколько минут Асанга сказал:
– Теперь следи за дыханием. Наблюдай вдох и выдох. Не пытайся что-нибудь изменить, просто наблюдай.
Я продолжал неспешно выполнять указания монаха.
– А теперь представь, - продолжал тот почти шепотом, - какоенибудь несчастье, ну или неприятность, которые могли бы приключиться с тобой еще до рассвета.
Мне не удалось представить никаких бед или несчастий, которые могли бы произойти со мной в этом Саду, особенно когда рядом сидел Учитель Асанга. Поэтому я мысленно перенесся в недалекое будущее и представил себе то чувство опустошенности, которое неизменно испытывал, выходя из калитки и понимая, что ухожу из Сада, снова так и не встретив златовласку, ради которой - должен признаться - я попрежнему жил.